Погоня за Судьбой

Глава XI. Ветер гасит волны

… Выдёргивая меня из омута воспоминаний, под балконом с треском газонокосилок пронеслась целая процессия – промелькнули полдюжины бензиновых моторикш с открытым верхом, в каждой из которых, размахивая тарой и расплёскивая по асфальту кислое пойло, по трое сидели и пьяными голосами горланили подростки.

Когда-то казалось, что эра двигателей внутреннего сгорания осталась позади, если не считать специального всепогодного транспорта, но нет – возродилась она уже в качестве молодёжного протеста. Против чистого воздуха, против тишины, против будущего, которое им приготовили. Протест ради самого протеста, с выхлопом в лицо и воем мотора вместо слов…

Вдалеке простиралось бескрайнее море, накрытое тенью завершённого дня. Ладонь Софи кротко лежала на моём запястье – с тех самых пор, как я начала свой рассказ, – но заметила я это только сейчас.

… — Нечего было оставить на память – все фотографии рассыпа͐лись в пыль буквально в руках. — Подняв голову, я устремила взгляд на звёзды, проступавшие на небосклоне. — А взять что-то ещё, какую-нибудь вещь… я не смогла. Поэтому у меня от них ничего не осталось.

— По крайней мере, ты всё узнала, — тихо сказала Софи.

— И снова поклялась себе отомстить, — кивнула я. — Не знаю, как. Не знаю, когда. Я даже не знаю, возможно ли это. Ведь никто ещё не сумел отомстить урагану или цунами. Но меня греет изнутри мысль о мести, и отказаться от неё я не могу.

— Я понимаю, — произнесла подруга. — Ты так свыклась с местью, сплела с ней свою судьбу, что не мыслишь себя без неё. Но есть и другие вещи, которые способны поддерживать нас. Например, воспоминания. Ты же наверняка помнишь что-нибудь хорошее из своей прошлой жизни?

Странно и неуместно из глубин памяти всплыла сценка из далёкого детства. Нервные связи порой порождали причудливые ассоциации.

— Помню, как мы запасались на зиму арбузами, — поделилась я воспоминанием с Софи и невольно улыбнулась. — Они лежали тяжёлыми, тёмными шарами на мягкой, пахнущей летом соломе. Мы с Юрой замирали рядом, глазами пробуя их прохладную зелень, а отец строго поглядывал и следил, чтобы до начала зимы мы ничего не трогали. На Новый Год у нас всегда были арбузы, мы без конца жевали их, а когда надоедало просто есть – замешивали с молоком и мороженым и целыми днями пили молочный коктейль с ароматом августа… Забавно. Брэдбери вытягивал из прошлого ветры лета, откупоривая вино из одуванчиков. Ну а мы делали коктейль из арбузов…

— А Юра… Это твой брат? — спросила Софи, наливая воды из графина в стакан. Ждала ответа.

— Да, старший.

— Тебя не посещала мысль о том, что он спасся и может быть жив?

— В глубине души я надеюсь на это, но почему же тогда я не смогла его найти? — Я пожала плечами, изучая несущиеся по тёмному полотну неба мерцающие огни – в вышине по своим делам летело воздушное судно. — А он – не смог найти меня.

— Может, он думает, что ты тоже осталась там? Нам ведь кажется, что мир стал очень маленьким, потому что мы можем добраться из одного конца в другой за считанные дни. А ты попробуй отыскать в этом мире нужного человека…

— Я искала Юру по базам данных, но никаких следов не нашла. А иных людей я отыскивала, да и не одного. — Память услужливо развернула перед глазами одну из тех реминисценций, которые превратили меня в то, чем я теперь была. — На Каптейне я нашла три десятка разномастных убийц, и у меня на это ушёл всего лишь месяц с небольшим… Я воздала им по делам их – прикончила всех… Вернее, тех, кто не успел сбежать. Но я готова поспорить, что беглецы изрядно наделали в штаны… Вот ты говоришь про воспоминания. А я… я толком не помню их. Каптейнский биомусор… И тех паскуд, за которых мне платили на Пиросе… Одно лишь смазанное пятно. Но вот одного – помню. Чётко. Потому что зарубила его на глазах детей… Детские глаза – это невозможно забыть. Они не кричат. Они просто впитывают…

— Я думала, когда ты говорила про руки по локоть в крови – это была фигура речи, — пробормотала Софи. — Когда мы узнали о пополнении в экипаже, Райкер пытался выяснить что-нибудь о тебе, но не особо преуспел – данных было мало, а те, что были – хранились под грифом. У нас ходили обрывочные слухи… Что-то про Олиналу, про какую-то фурию, вырезавшую коттеджный посёлок… Но, глядя на тебя, я не могла даже представить себе…

— И эти слухи – чистая правда.

Я выдержала её взгляд, не моргнув. Пусть видит всё. Пусть увидит монстра. Мне почти стало от этого легче.

— Теперь ты знаешь, — сказала я. — Наверное, зная правду, ты отвернёшься от меня. И будешь права. Я пойму.

«Часть меня жаждет этого. Чтобы ты, наконец, испугалась и отпустила. Чтобы мне не пришлось делать это самой».

— Я не знаю, — выдохнула она, и в этом выдохе сдалась. — Я не могу это оправдать, но и судить не имею права. Мне остаётся только… принять. Принять тебя. Всю.

Небо, наконец, проглотило последние раскаты гигантского транспортника, кое-как вырвавшегося из объятий земной гравитации. Наступила тишина – густая, почти физическая, как вата в ушах после взрыва. Город затаился, и в этой паузе стали слышны его внутренние шумы – пьяный хохот, звон стекла, вой сирены где-то в паре кварталов отсюда.

— Это странное место, Софи, — пробормотала я. — Это рай, но, по-моему, люди не умеют им пользоваться.

— Всего лишь первое впечатление, — махнула она рукой. — Оно всегда самое яркое. А потом привыкаешь. И нужно погружаться, искать нюансы, чтобы видеть в этом что-то большее, чем просто яркую картинку…

— Понимаю, о чём ты говоришь. — Перед глазами вдруг возникло видение из прошлой жизни, слегка искажённое маской для ныряния. Место, где было хорошо – лучше, чем здесь. — Помню, как впервые нырнула под воду на Маджи Хаи, — мечтательно протянула я. — А там… Рыбы. Целый зоопарк рыб, самых разных. Просто невероятных… Я целый день не вылезала из воды. Через неделю всё это стало уже привычным, и я начала выслеживать необычные ситуации… Редкого ската, который проплывёт по дну. Огромную рыбину, которая рылась в песке, собрав вокруг себя целый зрительный зал рыбёшек поменьше… Невероятных размеров косяк, который мигрировал мимо – так, что местные обитатели жались ко дну… Я погружалась в детали. В ситуации. Это были редкие мгновения – и невероятные. Быт чуждого мира…

Из-за дома тем временем показался серп Луны – острой, холодной, словно осколок фарфора, что вонзился в бархат ночи. Она медленно ползла по небу, занимая место ушедшего Солнца, разбрасывая мерцающую пыль своего света, оставшуюся от пойманных в ловушку солнечных лучей. Пепел прошедшего дня.

— В школе я была одна, — сказала Софи, и голос её приобрёл странную, песочную хрипотцу. — Я любила гулять ночами и, сидя на лавочке в тишине, играть в гляделки с Луной. Мы с ней тогда оставались наедине, перешёптывались о разном. О будущем… Я знала, что где-то там, далеко, люди обживают новые миры, о которых мне тихо нашёптывала Луна. И я мечтала дождаться окончания школьной поры – времени, когда все горизонты только слегка приоткрываются, но ещё недоступны. Когда ты с трепетом, словно из окошка смотришь на то, какой может стать твоя жизнь…

Теперь я тоже глядела на Луну, и память вызывала острую тоску. Я думала об Элли, которая всю свою недолгую жизнь мечтала увидеть Луну, но так и не смогла. И уже не сможет.

— И какой же она стала, твоя жизнь? — спросила я.

— Мне не на что жаловаться, — сказала Софи, и я вновь почувствовала на биотитановом предплечье вес её ладони. — Я обласкана судьбой, ведь она подарила мне твои глаза. У тебя такие светлые глаза… Просто безумно яркие, как у ребёнка.

— Перестань, пожалуйста, — вырвалось у меня.

Это был не протест – это была мольба о пощаде. Нежность душила, как удавка из шёлка. Она входила в лёгкие не воздухом, а тяжёлым, сладковатым газом, от которого перехватывает дыхание, темнеет в глазах и отказывают конечности. Я боялась её, как боятся высоты – с мучительным, головокружительным влечением.