Страница 143 из 555
— Даже если Бог есть, Вселенная настолько огромна, что ему просто не до нас, — сказала я.
— Человеку иной раз необходимо веровать в какую-то высшую силу, иначе он остаётся один на один с бездной, — заметил священник, и в его голосе впервые прозвучала непоколебимость. — Тонкая ниточка сердечного ритма отделяет заблудших от безвременья и вечной тьмы, в которую они веруют. Разве можно избавиться от страха, если вы убеждены, что единственное, что ожидает вас после последнего удара сердца – это тьма? Ничто. Полное, бесповоротное небытие.
Слово «ничто» он произнёс не громче остальных, но в тишине зала оно прозвучало, как удар колокола. А затем оно будто упало на мраморный пол с глухим, леденящим стуком и покатилось ко мне, в ноги. По спине побежал холодок. Это «ничто» было не абстракцией – оно было состоянием, в котором я жила уже много лет. Оно было отсутствием Кенгено, отсутствием Марка, пустотой внутри, которую я пыталась заполнить местью, адреналином и болью.
Он говорил о смерти. А я узнала свою жизнь.
— А что, если они правы, и там ничего нет? — спросила я. — Что, если однажды сердце остановится, а тело просто превратится в вещь, в гору бесполезного мяса?
— Историю Иисуса впервые рассказал тот, кто видел всё своими глазами. — Священнослужитель улыбнулся. — Никто не знает достоверно, что нас ждёт. Вам легче от осознания вечной пустоты и ничто?
— Нет, не легче, — призналась я.
— В том-то и дело. — Священник взглянул на меня. Блики свечного пламени отражались в стёклах, и на миг мне показалось, что это горят не отражения, а сами его глаза. — Поэтому вы пойдёте дальше – искать свой путь и свою силу, а я останусь здесь. Потому что я их уже нашёл.
— Хорошо иметь абсолютную, непоколебимую веру, — заметила я. — С ней намного проще жить.
Первая капля воска упала на металл ладони, застыла крошечной полупрозрачной кляксой, как шрам от иной, нездешней боли.
— Не бывает абсолютной веры, — сказал священник. — Только ноль всегда абсолютен, он превращает всё в ничто. А нам, людям, свойственны сомнения, и это нормально. Вера, не прошедшая через горнило сомнения – это фанатизм. А сомнение, не нашедшее выхода в вере – это отчаяние. Лишь глупцы и фанатики никогда не сомневаются.
Мы стояли рядом и молчали. Служитель церкви, смысл жизни которого был в спасении человеческих душ, и убийца, чьи руки были по плечо в крови. Я хотела рассказать ему всё – от начала и до конца, во всех подробностях. Попросить прощения за всё, что творила, за все отнятые жизни, поплакать у него на плече крокодильими слезами. Однако во всём этом не было смысла, как нет смысла показывать рисунок, сделанный углём, человеку, который всю жизнь читал фрески.
Я смогла лишь выдавить из себя:
— Мир рушится. Я это чувствую.
— Это было и это будет, — спокойно ответил он. — Вавилон пал, Вавилон забыт. Построен новый Вавилон, с единым языком, но новыми идолищами и новыми разделительными рубежами. И этот Вавилон тоже падёт. Однако, каждый его житель имеет свободу выбора – и каждый в силах сделать правильный.
Порыв гулявшего в здании ветра ударил в спину, свеча в моей руке потухла. Пламя исчезло, оставив после себя лишь тонкую струйку дыма и запах сгоревшего времени.
Я сказала:
— Мне пора идти.
— Идите, — ответил он. — Это лучшее, что можно сделать, когда не на что опереться. И иногда, чтобы найти опору, нужно сперва отпустить всё, что держит на плаву…
* * *
Возле церкви было пусто. Не было полицейского фургона, в кустах меня не поджидали бойцы спецназа, поэтому я выбралась под свет фонарей и отправилась дальше по проспекту.
Миновав широкую кольцевую дорогу, я вышла к старым заброшенным рельсам. Две неровные ржавые колеи уходили вдаль, потрескавшиеся бетонные шпалы были подсвечены тусклыми фонарями тянувшейся параллельно улицы. Тело гудело от усталости, я считала шпалы, шагая по полотну, и в конце концов, миновав полдюжины стрелочных переводов, упёрлась в тупик, обрамлённый забором территории института. Цель находилась в одном шаге.
Забор был высоким, но местами вплотную к нему росли деревья, поэтому перебраться через него не составило труда, и я оказалась внутри периметра за старым кирпичным гаражом. Вокруг валялись какие-то ржавые железяки, общий пейзаж говорил о том, что это техническое строение давно не используется. Пробравшись по сугробам до неожиданной проталины, я обнаружила пару тёплых труб со старой ободранной изоляцией, выходящих из-под земли и скрывавшихся где-то за забором из покосившихся бетонных плит. Порадовавшись столь удачному стечению обстоятельств, я решила отогреться и переждать здесь остаток ночи…
Я сидела, прислонившись спиной к трубе, и глядела в небо. Здесь, на окраине города можно было легко различить пульсирующие огоньки звёзд. Где-то там наверняка подмигивал Луман, неразличимый на фоне гораздо более ярких и массивных светил, а вокруг него вращался мёртвый ледяной шар моей погибшей родины. В этой тишине разум мой, словно нож, резала мысль о людях, погребённых под развалинами жилого дома, которые до сих пор разбирают спасатели. О маленьком мальчике Саше…
В особенно серьёзных случаях к поискам людей под завалами привлекают специально обученных поисковых собак. Говорят, что собаки, пытаясь отыскать людей и натыкаясь раз за разом на погибших, впадают в депрессию. Тогда сами спасатели разыгрывают небольшой спектакль и прячутся где-нибудь среди завалов, притворяясь жертвами, а когда собака находит их – вскакивают, всячески радуются и делают вид, что их и правда спасли.
Мне вдруг захотелось стать такой собакой. Чтобы кто-то, увидев меня, погружённую в бесполезный поиск среди развалин, которые я же и нагромоздила, подошёл и спрятался. Чтобы я нашла его, живого и целого, и чтобы он вскочил, обнял меня за шею и сказал:
«Молодец! Спасла! Всё хорошо!»
Но никто не спрячется. Не вскочит. Ведь я не собака, а землетрясение. И единственная роль, которая мне осталась в этом спектакле спасения – это затаиться и переждать, пока спасатели разгребают последствия моего существования…
* * *
Так я и просидела в полудрёме до самого утра, а когда приближающийся рассвет принялся робко выхватывать из темноты окружающие деревья и сооружения, кое-как обтёрла грязную одежду снегом, придав ей более-менее сносный вид, и направилась к торчащему из-за голых ветвей красноватому зданию, высота и монументальность которого выдавали в нём один из корпусов института. Вокруг не было ни души.
Я обошла корпус, поднялась по широкой лестнице и толкнула незапертую дверь. В нос ударил запах старого паркета, мела и тишины – запах другого мира. В фойе меня встретил сонный пожилой вахтёр, и я с порога поинтересовалась:
— Скажите, пожалуйста, где будет давать лекцию профессор Агапов?
Сторож на секунду задумался и ответил:
— Астрофизик, что ли? В главном корпусе, вроде бы. Как выйдешь – прямо по тропинке вперёд, и увидишь огромное здание из стекла и бетона. Вот тебе и туда.
Поблагодарив вахтёра, я вышла на улицу и через несколько минут без труда обнаружила искомое здание, которое не зря именовалось главным корпусом. Высотой в семь этажей, оно имело выдающийся вперёд высокий фасад, крыша которого была оборудована под посадочную площадку. Ломаные линии самого́ продолговатого корпуса сверкали зеркальным покрытием. Фасад был виден насквозь, и внутри я заметила пропускной пункт с охраной.
Нужно было пробраться внутрь незамеченной, поэтому я решила обойти здание. Обнаружив лестницу в подвал, огляделась – редкие фигурки людей мелькали в отдалении меж деревьев, – и спустилась по ступеням. Вырезать плазменным резаком замок на железной двери не составило труда, и я оказалась внутри, во влажной полутьме. Блуждания в потёмках подвала привели меня к металлической лестнице, ведущей наверх, и через минуту я уже была в каком-то закутке, выходящем в коридор. Отсюда был слышен многоголосый гомон – похоже, студенты постепенно собирались на лекцию, которая должна была состояться ровно в девять.