Малика

— Я прошу о помощи, Ран! — уже тише заговорила Кадаш. — Если мы сделаем все правильно, никто не пострадает. Я… я обещаю. Я не справлюсь одна.

Ран Хмельник наградил ее долгим взглядом, в котором презрение смешивалось с сожалением.

— Кадаш, — вздохнул он, — нам нужно разобраться с Конклавом.

— И это все, что ты можешь мне ответить? — лихорадочно засмеялась Малика.

Ран покачал головой, встревоженно глядя на вещателя на балконе.

— Я просто скажу тебе кое-что напоследок. Задумайся, зачем и для кого ты стараешься. Задумайся, а нужно ли это вообще клану Кадаш и не пошлют ли они тебя подальше после всех твоих стараний. Это будет обидно, не так ли? Твоей матери уж точно нет дела до тебя. А Лантос… Я его знаю, он и не из такого дерьма выбирался. Просто… Подумай, пока есть время. Не пора ли тебе найти семью, которой не будет на тебя насрать.

Малика растерянно сдвинула брови, походя в этот момент на ребенка, искренне не понимающего, что от него хотят.

— Ты же не хочешь сказать… — выдохнула она, ощущая, как что-то сковало ее по рукам и ногам, пригвоздило к вековому полу чертового храма.

— Что ты обманывала себя все это время? — Ран грустно усмехнулся. — Возможно. Я знаю тебя — сколько? — больше десяти лет. Ты бухала в моих тавернах еще тогда, когда не работала на Шибача. И в тебе всегда это было. Стоит заговорить о клане Кадаш, и у тебя глаза горят. Действительно, как собачонка, разве что хвостом не виляешь. Хочешь вернуться туда, но колется, ты там никому не нужна. И в таком случае, чем Банда Шибача хуже? Он не так уж плохо к тебе относится.

— Ты, видно, шутишь, — Кадаш хочется смеяться, но в горле застрял ком, мешающий даже дышать.

Шибач хорошо относится к ней? Что? Да он не упускает ни одного шанса зло пошутить, задеть за живое. Считает за какую-то девчонку, над которой можно безнаказанно потешаться.

— О, ну я-то главный шутник в Хартии, конечно, — хмыкнул Ран, отворачиваясь в сторону толпы и поправляя кошель на поясе. — Давай просто закончим со всем этим дерьмом. Если останется хотя бы один ящик, Шибач с нас шкуру сдерет. К твоему сведению, ты не единственная, у чьего горла он держит нож. Должно же хоть что-нибудь тебя образумить?

И больше ничего не сказал, скрывшись меж людей. Малике хотелось догнать его, вновь начать спорить, но здравый смысл заставил ее остаться на том же самом месте.

Кадаш уже ничего не понимала и ни в чем не была уверена. Когда она, протискиваясь сквозь толпу, краем глаза увидела хмурого долийца, ей и вправду показалось, что он хочет с кем-нибудь поговорить, но она уже ничем не могла ему помочь. Когда она встретила Девлина, начавшего разговор с ней со слов «Эй, я тут подумал, а если Шибач…», она только отмахнулась, не желая ничего слушать, и сказала, что они поговорят позже.

С трудом Малика выбралась в один из коридоров и побрела вперед, надеясь найти спокойное место, чтобы как следует подумать. Ум ее всегда подводил, не позволял трезво размышлять в шуме, но как назло тут и там по углам кто-то прятался, уже разговаривал.

Ей хотелось злиться, но вместо этого ею овладевали страх и растерянность. Ей хотелось бы тешиться мыслями о том, как она голыми руками вырвет у Шибача кадык, но вместо этого она думала только о том, каким из своих изощренных способов он убьет Лантоса.

Забравшись куда-то совсем далеко, Малика даже обрадовалась перспективе заблудиться. Она прислонилась к стене, наконец-то успокаиваясь и готовясь к толковым размышлениям.

Но ее прервал противный звук искрящейся магии, доносящийся из-за двери напротив. Кадаш нахмурилась, вспоминая, что регламентом Конклава было запрещено использование оружия, и осторожно подошла к двери, приоткрывая ее и заглядывая внутрь.

Почти сразу же после этого дверь под ее сапогом распахнулась полностью, и до Корифея, уже предвкушавшего путь в Черный Город, донесся ошалелый женский голос:

— Какого хера тут происходит?..

Девлин Ворн устало вздохнул, размышляя, стоит ли ему продать ферму в предместье Маркхема, чтобы расплатиться с долгами, или немного повременить.

Анита Ловкачка пожала руку пожилому храмовнику, явно страдающему от лириумной зависимости, и оглянулась назад в поисках других хартийцев. Свою часть сделки она выполнила.

Ран Хмельник хмуро взглянул на одного из наемников Вало-кас, понимая, как сильно он устал от дел в Хартии и как сильно он хочет вернуться домой.

Малика Кадаш схватила подкатившуюся к ее ногам сферу, в один момент сделав все произошедшее на Конклаве совершенно неважным.

========== Вестница ==========

В Инквизиции Малику не любят. Взаимно. Она щерится, как дикий зверек, никого к себе не подпускает. Бремя, свалившееся ей на плечи, вызывает в ней раздражение, граничащее со страхом. Ее окружают люди из другой среды. Воспитанные на других ценностях. Верящие в другое.

Ее называют Вестницей Андрасте, и Малика только морщится в ответ, как если бы у нее вдруг началась мерзкая головная боль.

Кадаш не верит в Андрасте и Создателя. Она вообще перестала во что-либо верить после всего того, что с ней произошло в жизни. Есть только один бог Забыть-Все-Дерьмо и пророк его Крепкое Пойло.

Малика не понимает андрастиан во многом, но в данной ситуации не понимает особенно. Насколько они, должно быть, отчаялись, раз признали в ней Вестницу Андрасте. Она сама не видела в этом никакого божественного промысла. В конечном итоге, если копнуть поглубже, наверняка можно объяснить события, произошедшие на Конклаве, с точки зрения разума.

Поэтому она не знает, что сказать Кассандре. Они с трудом растягивают свои разговоры больше, чем на несколько фраз. Малика говорит: «Я предпочитаю ни во что не верить», и, кажется, это расстраивает Искательницу. Ну и пусть, с другой стороны. Кадаш здесь не за тем, чтобы производить хорошее впечатление.

Размышления Лелианы о Создателе ставят Малику в тупик все по тем же причинам. «Камень тоже оставляет наземников, — бормочет она, — но ничего, живем же», и Сестра Соловей удивленно приподнимает брови.

Малика думает, что андрастианам давно пора перестать мерить мир по их вере.

Она грубит матери Жизель, а та лишь качает головой, напоминая, что не время для споров. Малика чувствует себя котенком, которого ткнули носом в лужу.

Ей здесь не место. Проклятая метка вызывает мигрень. Малика впервые в жизни думает, что скучает по Хартии. Шибач вот-вот перережет ее клан, а она бегает за баранами по Внутренним землям.

Мать никогда ей не гордилась, но в данный момент не гордилась бы совершенно точно.

Малика даже ест, забившись в один из углов Убежища. Так, чтобы нельзя было подойти со спины и проглядывался периметр перед собой. У нее появляется дрожь в руках, которую она всю жизнь лечила выпивкой. Ей хочется пить до звона в ушах, но она решает сдерживать себя до тех пор, пока не разберется во всем свалившемся на нее дерьме. Знает ведь: стоит сорваться, и ее никто не остановит. Так и посадят вновь в кандалы.

Она не вмешивается в дела, ее не касающиеся. Закрывает разрывы, выполняет поручения. Молчит, потому что не хочет лишних проблем. Ее не трогает ничего из происходящего.

На краю сознания теряется мысль, что эта пассивность неправильна. Что это то же самое, что она испытывала, когда мать заставила ее работать на Хартию. Нежелание, но невозможность отказать.

Малика не лезет в дела Лелианы, позволяет ей делать все, что та считает нужным. Потому что метка и титул Вестницы ничего не означают. Не дают ей право голоса.

— Могу я отправить письмо? — спрашивает Кадаш однажды утром, незадолго до первой поездки в Вал Руайо.

— Да, конечно, — кивает тайный канцлер и зачем-то продолжает: — Я понимаю, что вы чувствуете, но мы не держим вас в плену. Больше не держим. Вы вольны делать все, что вам заблагорассудится, в пределах разумного.

Малика морщится, стараясь не смотреть Сестре Соловей в глаза. Рассматривает стол за ее спиной, заваленный отчетами. В шатер задувает промозглый ветер, доносящий голоса и звон металла.