Малика

— Но почему-то мы до сих пор живы.

Леди Кусланд нечего ответить. Она такая же потерянная. Ей есть куда вернуться, но те места давно перестали ей принадлежать.

— Потому что мы должны искать не места, а близких.

Это не ее слова. Малике кажется, что так сказал бы Коул, или Жози, или Варрик. Но почему-то это говорит она сама.

Ей не нужно никуда возвращаться. Ее дом всегда был с ней. Ему не нужна была ни слава, ни порядок, лишь люди, которых она будет готова в него пустить.

— Почему Риалто?

— Один мой хороший друг был родом из Антивы. Я всегда думала, как здорово было бы увидеть то же, что видел и он. Как если бы я смотрела его глазами, с той же любовью. Вам когда-нибудь хотелось чего-нибудь подобного?

— Нет. Но мне нравится идея.

========== Невошедшее: Пути к себе (деймон!AU) ==========

Комментарий к Невошедшее: Пути к себе (деймон!AU)

Вот и очередной день рождения Малики! Поздравляю ее, а всех читателей с наступившим Новым годом :)

Как раз закончился первый сезон сериала “Темные начала” по моей любимой книге детства, и я решила выложить давно задуманную аушку :) Для тех, кто не знает, деймоны - это проявление души человека в виде животных.

А сериал посмотрите, рекомендую!

Деймон Малики - очковый медведь :) https://ae01.alicdn.com/kf/HTB1d6CnKf9TBuNjy1zbxh4pepXap.jpeg

Тиберий

Деймона мамы звали Тиберий. Это был огромный виверн, занимающий чуть ли не половину ее кабинета, и Малика почти всегда трусила, когда встречалась с ним взглядом. Он был красивый, но и страшный тоже: черная чешуя с красным отливом, пурпурный гребень, который ни разу на памяти Малики не взъерошивался, а еще синие-пресиние глаза, холоднее всех глаз на свете. Он почти всегда спал, когда мать звала Малику к себе — или искусно притворялся, что спал. Но пару раз девочке все же удавалось застать его пристальный взгляд. Она трусила, но все равно смотрела в ответ, будто зачарованная.

Амин в эти моменты прятался у нее за пазухой, обратившись мышкой-полевкой. А как только выходили от матери — выскакивал наружу нервным воробьем и кружил, кружил, кружил. Сердце Малики тоже грозило выскочить из груди, но, хвала предкам, оставалось на месте.

У Амина была привычка трусить еще больше, чем трусила сама Малика. Но все же тяга к приключениям в нем пересиливала любые страхи, и на следующее утро после встречи с матерью деймон привычно будил девочку в обличье мабари и, подталкивая мокрым носом в бок, заставлял выбраться из теплой постели.

В те дни казалось, что ни одна тайна гномьего квартала Оствика не останется для них неразгаданной. Они не боялись никого и ничего, кроме матери и Тиберия; любые другие препятствия виделись сущими пустяками, которые можно преодолеть, убежав или забравшись повыше.

Вера в эти невероятные силы исчезла в тот же день, когда умер Эдрик. Малика неубедительно храбрилась ровно десять дней: слушала наставления матери и старожилов, подбадривала Амина, вновь обратившегося мышкой и дни напролет прятавшегося у нее в карманах. А в конце десятого дня вернулась в свою комнату и расплакалась.

Это был день, когда Амин принял свою окончательную форму. Он и раньше обращался медведем, когда Малика искала утешения: медвежонком сворачивался под боком, когда больше всего на свете хотелось плакать. Но на этот раз он проснулся медведем, с черной блестящей шерстью и огромными круглыми ушами, и больше никогда не менялся.

Малика улыбалась несмело и тыкала деймона в теплый нос:

— Красавец.

Мама, в тот же день увидевшая с трудом помещающегося в дверной проем деймона, лишь кивнула, то ли почти одобрительно, то ли как всегда равнодушно.

Тиберий тогда открыл глаза и смотрел. Амину хотелось спрятаться больше всего на свете, но он уже не помещался в карман Малики. Да и за спиной прятаться было бы совсем смешно. Поэтому Амин смотрел в ответ, вот только уши то и дело норовили прижаться к огромной голове.

Тиберий хмыкнул, взмахнул красивым длинным хвостом, маня к себе, и Амин повиновался, с трудом сдерживая дрожь. Малика чувствовала ее так отчетливо, будто сама имела густую медвежью шерсть.

«Неплохо. Думал, так и останешься малявкой», — сказал виверн тогда, и это было единственным, что Малика с Амином когда-либо слышали от него.

— И что же ты ответил ему? — взволнованно спросила девочка тем же вечером.

Амин смущенно спрятал нос под широкой лапой и пробормотал:

— Я сказал, что просто больше не мог оставаться маленьким.

И это было правдой.

Эда

— Мы выбрали это имя однажды вечером, верно, Эда?

— Да, как-то в порту услышали, и нам понравилось! А то ведь мама совсем забыла меня назвать.

— Вот видишь, Малика, тебе повезло, что твоя мама дала Амину имя. Значит, она тебя любит.

Эда была милой и смешной. Надии было двенадцать, и ее деймон уже приняла окончательную форму — сворачивалась у нее на коленях полосатой кошкой с порванным в какой-то из драк ухом. Малика смотрела на них, разинув рот, и думала — вот, что значит быть взрослой!

Эда давала себя гладить. Амин прятался мышкой за воротником, а Малика смущалась так сильно, что слышала, как колотится ее собственное сердце — и сердце Амина где-то на шее. Надия смотрела с улыбкой, пока Малика чесала Эду за здоровым ушком.

Это было их секретом.

Повзрослев, Малика чувствовала стыд и ненависть и всеми силами старалась забыть. Она больше никогда не прикасалась к Эде. Надия была неправильной и учила младшую подругу неправильным, запретным вещам — так Малика решила, чтобы только не сойти с ума.

Амин утыкался теплым носом в полосатый бочок при каждой их встрече; Малика отворачивалась, чтобы не видеть, и сдерживала поступающую к горлу тошноту.

В тот день, когда Надия умирала на её руках, Амин долго-долго вылизывал шерстку Эды большим языком, пока та окончательно не рассыпалась в пыль.

Алия

Алия была толстенькой енотихой, смешно бегающей на коротеньких лапках, но нрав у нее был грозный: Амин никогда не получал от нее, но получали другие деймоны. Лантос хохотал, когда Малика говорила, что у него слишком разные характеры с его деймоном. «Мы не разные, сальрока, — отвечал он, — просто с вами двоими мы размякли, как масло на солнце».

Время было тяжелым, и Малика не слышала ничьих слов, даже своего деймона. Чувства ее перемололись, измельчали: Амин приваливался к ней тяжелым горячим боком, но она всегда отходила в сторону.

Они почти не разговаривали. Немой медведь, сопровождающий новенькую в банде Шибача, вызывал шепотки и пересуды: Малика слышала, что кто-то пустил слух, будто у нее вовсе нет деймона, а медведь — так, ручная зверушка.

Лантос смотрел на нее с тревогой, пока Алия вычесывала шустрыми лапками медвежий мех и приговаривала:

— Наши бедные, бедные детишки.

Малика не считала себя бедной. Когда она напивалась так сильно, что не могла стоять на ногах, она плакала и просила Амина уйти. Но он не мог уйти, они оба это знали: если уйдет, будет больно, а они не хотели боли. Малика думала, что хотела, но на самом деле боялась ее больше всего на свете.

Тяжелое время длилось и длилось, и казалось бесконечным. Амин смотрел на нее большими печальными глазами, и Малике хотелось выдавить их до дрожи в руках.

Алия все понимала, но ничем не могла помочь. Она гладила Амина по голове и приговаривала:

— Что же будет, что же будет?

Ничего не было. Боль не прекращалась, и шерсть Амина с каждым годом все больше сваливалась в колтуны и сосульки.

Лита и многие другие

Деймоном Варрика Тетраса была шустрая рыжая белка по имени Лита. Она носилась туда-сюда по письменному столу, передавая Варрику нужные ему безделушки вроде чистого листа бумаги или непрочитанного письма. С другими деймонами она общалась под стать своей второй половине: лихо и убедительно. Ей не нужна была сила, чтобы одолеть других деймонов — ей достаточно было острого язычка.

Амин тушевался в разговорах с ней; Малика пыталась выпячивать грудь в перепалках с Тетрасом. Лита смеялась задорно, а потом становилась спокойно рядом с большой медвежьей лапой и доверительно пристраивала на ней пушистый хвост.