Малика

Следующие три страницы дневника изрисованы картами Глубинных Троп.

13-е Царепуть 9:44 Дракона

Похоже, что только и будем, что сидеть этот год на жопе. Никто ничего не предпринимает: ни кунари, ни Солас. Тем лучше: будет больше времени собрать отдельную команду для работы над каждым фронтом. Я уже решила, что нужно сделать именно так. Это сэкономит время. Нам надо будет лишь координировать чужие действия, и для этого даже не надо будет покидать базу.

Уже заранее знаю, что Кусланд будет жаловаться на скуку. Она притащила вчера откуда-то шахматы (поди сперла где-нибудь в местной магистратуре, больше негде — я даже не уверена, что в этой глухомани все умеют читать).

Интересно, а что она думала? Что мы будем щелкать заговоры как орешки? Устраивать погони и сами убегать? Камень, подполье же так не работает.

А работает оно так, что надо тихонько-тихонько сидеть на жопе.

15-е Царепуть 9:44 Дракона

Вчера я очень сильно напилась каким-то серостражеским пойлом из подвала башни. Не помню, как в итоге оказалась в спальне. Элли стягивала с меня сапоги, пока я пыталась ровно усидеть на кровати.

Я не могу ее понять. Мы оказались в ситуации, когда нам обеим нужна помощь, но мы обе не знаем, что делать. Неловкие. Кусланд храбрится и хорохорится, а потом смотрит на меня, бледная, так, будто я ее пугаю.

Она стягивала с меня сапоги, а я думала, какая же она на самом деле маленькая. Такая легко спрячется за любой орлесианской портьерой и ловко пробежит между ног любого огра.

Хочу ее нарисовать.

Из дневника вырвано несколько страниц.

И чем я только думала — писать стратегические планы хрен знает где. Надо завязывать с дневниками или придумывать шифры.

Прости, дневник, нам с тобой не по пути.

На последней странице приписано в углу почерком Кусланд:

Все будет хорошо.

========== Невошедшее: О месте, куда возвращаться ==========

Комментарий к Невошедшее: О месте, куда возвращаться

Закрываю очередной гештальт.

Когда я вернусь домой, у матери не найдется для меня ни единого слова. Потому что я приду с триумфом, который никто из Кадашей так и не познал. Ей хватит одного взгляда, чтобы понять, что у нее нет никаких прав на мою славу. Она не сможет даже гордиться, поскольку будет знать, что ничего, ничего для меня не сделала. Вместо этого она будет испытывать лишь стыд за себя. Как я испытывала его все эти годы.

Малика говорила это в тот день, когда сидела со сломанной ногой в сыром подвале заброшенного дома на окраине Старкхевена. С нее градом катился пот — скромный запас припарок ушел на всякую чепуху еще два дня назад, и лихорадку было нечем облегчить. Где-то наверху громыхали железные набойки сапог одного из ублюдков-наемников, и каждый его шаг отдавался в голове Малики взрывом сраного гаатлока. Нога вспухла и манила обрубить себя мечом. Но у Малики не было с собой меча.

Анита Ловкачка называла ее идиоткой. Ее заплывшие от ударов тяжелыми кулаками глаза не переставая слезились и все равно умудрялись смотреть раздраженно и надменно.

— Еще немного и я взломаю замок, — хрипела Анита. — Харе ныть, сальрока.

— Я не ною. Как откроешь, я, сука, выползу на одной ноге и вгрызусь им в шеи. А теперь вправь мне уже эту ебаную кость.

— Вот так-то лучше.

Нога болела еще год после этой дурацкой вылазки в Старкхевен, где наперекосяк пошло все, что только можно, и почти десять лет боль возвращалась в дождливые дни. Анита подставляла Малику еще раз семь и примерно столько же раз спасала. Они боролись за место в банде Шибача, но всегда ощущали странное сестринство, сплошь окруженные мужчинами.

— Ты быстрее подохнешь, спасая одного из своих придурков, чем принесешь на порог своей мамаши голову Шибача, — говорила Анита однажды в Киркволле. — Или чего она там хочет.

— Этим я и отличаюсь от нее, сальрока. Уж она-то никого спасать не стала бы.

Это была неправда. Малика знала, что ее мать была готова убивать за действительно своих, даже будучи прикованной к постели. В этом они были похожи.

Вот только ублюдки из Хартии не были для Малики семьей. Она не испытывала к ним ни капли тепла; но ее бесило до дрожи, когда вещи шли не по плану, рушили выстроенный порядок. А что может быть более выбивающимся из плана, чем смерть кого-то из твоей банды? Ты тратишь на них не только деньги, но и свое время, а потом они нарываются на нож, повздорив из-за карточной партии, и все херится зазря.

— Руки устали, почти как от меча. Но это хорошо. Пол снова чистый, и тебе хорошо.

Коул всегда говорит вещи, о которых Малика не задумывается. Не пережевывает в мыслях, вытаскивая смыслы и подтексты. Малика старается не думать о себе.

— Ну, я люблю чистоту, — смущенно отзывается она, не зная, что еще можно ответить.

— Пол чистый, но ты продолжаешь его мыть.

До синяков на коленях.

Даже если ни одно из временных пристанищ так и не стало домом, она не могла терпеть в них грязь. Порядок все ставил на свои места, подчинял себе покой и мысли. В порядке можно было наконец думать без страха.

Любое место, где приходится жить, нужно делать своим. Иначе никогда не будешь чувствовать себя в безопасности.

В Убежище Малика не старается. Разбрасывает вещи, запихивает сапоги под кровать, оставляет доспехи посреди комнаты. В Убежище нет времени успокоиться, утихомирить страх, привести мысли в порядок. В Убежище лишь беготня и бегство.

Малика не скучает по нему, когда все рушится. Только жалеет, что не смогла спасти всех.

Когда Солас выбирает это место, чтобы поговорить, Малика смотрит на него и думает, знает ли он, знает ли, что оно снится ей почти каждую ночь? Всё в разных формах и значениях, но неизменно: подземелье, церковь, требушет.

Малике снятся места, куда она не может вернуться. Родной дом: мать в окружении детей Эдрика, смеющихся и нерожденных; Орзаммар: Надия, счастливая, неизгнанная, целует ее снова и снова; Киркволл: Тетрас помогает ей вступить в Гильдию, гладит по спине, когда она рыдает навзрыд, ведь в Хартии осталось еще сто нераспроданных ящиков лириума, а она вновь всех подвела.

Малике снится Убежище. Разбросанные сапоги. Первая встреча с Жози, звон мечей, отбивающий мотив «Мабари Андрасте».

— У меня нет другого дома, — признается она в один из дней, когда в крепости тихо и нечего делать, а за стенами бушует метель.

— Вы всегда можете остаться в Скайхолде, — утешает ее Жозефина.

— Могу ли?

Ее покои в Скайхолде обрастают вещами: впервые с самого детства ее место становится обжитым и живым, чистым, когда нужно прибраться, и грязным, когда прибираться совсем не хочется.

И беспорядок не рушит мысли. Она может разбрасывать сапоги сколько угодно, и они не доведут ее до злости, до мозолей на руках и до синяков на коленях.

— Тебе хорошо здесь?

Коул смотрит с улыбкой, понимающе. Весенний горный ветер треплет его непослушную белобрысую челку.

— Как и тебе. Мы нашли здесь одно и то же.

— Что же?

— Людей, которым мы можем помочь.

Малике некуда возвращаться. Ее пути обрываются, стоит ей пройти по ним, не кольцуются и не повторяются. Она движется вперед и вперед, и вперед, оставляя за собой имена и места, и десятки вымытых полов в домах, никогда ей не принадлежавших.

— Могу ли я остаться? — спрашивает она в один из самых ее последних снов.

Отец отвечает ей, прижимая к крепкой горячей груди:

— Милая, ты ведь знаешь, что нет. Когда настает время уходить, нужно принять его с гордо поднятой головой.

Когда Малика возвращается домой, у матери не остается для нее ни единого слова. Она возвращается с триумфом, который никто из Кадашей так и не познал.

Ее слава тонет в криках плакальщиков, нанятых на площади.

Ее стыд сворачивается где-то под грудью.

— Такие, как мы с вами, погибают, если не находят себе места.

Леди Кусланд говорит ей жестокие слова, от которых кружится голова и хочется закрыть уши руками.