Малика

Дагна допрашивает ее около четырех часов, когда узнает о снах. Кадаш до сих пор не знает, откуда чаровнице стало об этом известно. Дагна говорит, что ей завидно, а Малика шутит, что она может объесться авварских грибов и тогда словит те же сны наяву. И не надо будет для этого хватать руками всякие сомнительные сферы.

Дагна просит рассказывать про все новые сны, и Кадаш обещает ей, потому что не хочет расстраивать. Правда в том, что она помнит очень мало своих снов. А те, которые помнит, почти всегда кошмарные. Их становится меньше после помощи Соласа, но они не исчезают совсем. Коул говорит, это потому что ей больно, даже когда она спит. Возможно, это правда. Малика не помнит, чтобы Коул когда-нибудь ошибался насчет нее.

Она ждет те сны, где ей снятся Скайхолд и лагеря Инквизиции, будто ей не хватает их наяву. Она любит, когда ей снится Коул; это почти всегда добрые, спокойные сны, где они вместе едят что-нибудь вкусное или лазают по крышам смотреть на птичьи гнезда. Иногда в конце сна они прыгают с этих крыш и никогда не разбиваются.

Порой она говорит во сне и просыпается от звука своего голоса, не помня, что именно сказала. Обычно это происходит, когда ей снится мать. Если это происходит в лагере, то наутро никто не говорит об этом и не шутит; Малика думает, это потому что она вслух зовет маму, а это не те вещи, над которыми будут смеяться друзья.

В одну из ночей она понимает, почему маленькие гномы не боятся чудовищ под кроватью. Им никогда не снятся сны на грани с реальностью, когда трудно отличить правду от лжи, и они всегда могут заглянуть под кровать и увидеть там лишь пыль. Но, заглянув под кровать во сне, ты обязательно обнаружишь там демона.

Гномов не пугают перед сном. Не пугают и самим фактом наступления ночи. Но их тоже есть чем пугать — и это не только пресловутое небо.

Малике кажется, что с каждым сном, с каждым пробуждением в холодном поту она боится все больше. Будто вот она, слабость тех, кто видит сны — вечный страх неизведанного, чего-то, что на тебя обрушит твой разум. Чего не боятся ни гномы, ни Усмиренные. Может быть, это страх самого себя.

Но она не перестает бояться, даже когда лишается руки.

========== О болезнях и лекарях ==========

Комментарий к О болезнях и лекарях

Просто драбблик ради камео еще одного моего персонажа, который есть во всех вселенных, но никогда не бывает на главных ролях.

Малика не любит болеть. Бытие гнома ограждает ее от таких слабостей, присущих другим народам, как простуда и слабый желудок, но после Убежища ее организм сдает. Кадаш начинает хрипеть, ее голос, и без того низкий, становится совсем грубым.

Она часто откашливается, прежде чем начать говорить, потому что иначе ее интонации грозят сорваться на писк в самый ответственный момент. На Священной равнине Хардинг советует ей рецепты нескольких отваров из ферелденских трав. Малика сосредоточенно записывает их, а по возвращению в Скайхолд делает заказ садовнику. Позже оказывается, что эти отвары еще и успокоительные, и Кадаш ходит по крепости, создавая впечатление вечно зевающего призрака, вялого и сонного. На одном из вечерних советов Жозефина интересуется, хорошо ли высыпается Инквизитор, и Малика хрипло смеется: «Я только и делаю, что сплю».

Горлу становится чуть легче.

Следующей напастью становится шея. Она ноет и болит, и это не та боль, от которой Малика обычно получает удовольствие после бега и спаррингов. Эта боль прошивает виски, не дает плечам подвижности. Кадаш и прежде была сутулой, но теперь не может разогнуться.

Железный Бык говорит, что ей нужен хороший массаж. Малика язвительно интересуется: «Ты мне, что ли, его сделаешь?», и Дориан, сидящий рядом с ними в таверне, вдруг начинает смеяться.

Веселье Павуса, впрочем, прекращается, когда Бык, широко улыбаясь, кивает в его сторону и говорит, что, увы, на сегодня сеанс его невероятного массажа уже занят. Дориан бросает на него испепеляющий взгляд и готовится вступить в словесную перепалку.

Малика вздыхает. Она бы поиздевались над ними обоими, если бы у нее было настроение. Но проклятая боль делает ее хмурой и недовольной. Ей кажется, что она начинает ненавидеть всех вокруг. Как они могут веселиться?

Ей все труднее понять, от чего у нее вечно болит голова: от шеи или от дурацкого Якоря.

— Нет, конечно, ты не дурацкий, — бормочет она, глядя на свою левую руку. — Ты помогаешь нам закрывать разрывы.

И чувствует себя ужасно глупо, потому что, подняв взгляд от своей ладони, она натыкается на Варрика, как раз проходившего мимо. Гном смотрит на нее, как на сумасшедшую, и констатирует:

— Тебе нужно отдохнуть, Кадаш.

Малике почему-то страшно хочется его ударить. Или ударить стену. Неважно, что. Ночью она ворочается, не в силах уснуть, а потом разбивает окно, бросив в него подсвечник. Холод врывается в комнату вместе с ветром, и Кадаш проваливается в липкий неспокойный сон, закутавшись в одеяло. Наутро она просыпается, укрытая сверху пледом и шкурой, а на прикроватной тумбочке лежит баночка бальзама с запиской «Втирать два раза в день».

Позже Малика думает, что и правда не отказалась бы от массажа, но она не знает, кому бы смогла доверить это. Она мало кому разрешала прикасаться к себе. Последний раз ей делали массаж в борделе Ансбурга: он был приятным, но не лечебным. Это было почти год назад.

К своим ранениям она относится спустя рукава, за что не раз получает нагоняи от лекарей и Кассандры. Искательница почему-то решает в один день обеспокоиться здоровьем Кадаш и с того момента всегда интересуется ее самочувствием. Малика лениво отмахивается и говорит, что нечего переживать.

А потом впервые за долгое время получает серьезную травму. Не ту, что можно вылечить в походных условиях, обмазавшись припарками и кое-какой лечебной магией.

Кассандра хмуро смотрит на нее, лежащую на постели в своих покоях. Недовольна Искательница почти так же, как и когда-то в темнице Убежища.

— Ну что? — не выдерживает Кадаш. — Сейчас будут нравоучения?

Ее тошнит, и голова кружится даже в лежачем положении; лекарь только что сбил жар и бешеное сердцебиение каким-то разъедающим язык настоем и сейчас стоял чуть поодаль, разглядывая полку с книгами.

— Инквизитор, — вздыхает Пентагаст. — Вы чуть было не умерли.

— Всего-то пара синяков.

— Фактически, один, — доносится со стороны лекаря. — Но очень большой. Это хорошо, что вас сумели доставить в Скайхолд вовремя. Еще день промедления — и летальный исход был бы неизбежен.

— Я не так уж и плохо чувствовала себя… — бормочет Малика, чувствуя, как перед глазами темнеет. Она зажмуривается, пережидая неприятные ощущения.

— Из-за действия зелья Потрошителя, — строго напоминает Искательница.

— Соглашусь, — кивает лекарь, заправляя темную прядь волос за острое ухо. — Не вижу другого объяснения столь долгого игнорирования вашим организмом разрыва селезенки. Прошла почти неделя с вашего ранения.

Малика мученически стонет, прикрывая глаза согнутой в локте рукой. Почему этот эльф говорил так заумно? И так голова трещит.

— Да я бы дотерпела, если б в обморок не грохнулась и меня не потащили в Скайхолд.

— Бравада, достойная книг, но не вашего положения, — парирует лекарь.

Малика уже ненавидит его, пусть прежде ей и не доводилось общаться с ним. Она видела его в Скайхолде, но ни разу не разговаривала.

Им приходится видеться каждый день на протяжении еще двух недель. Лекарь интересуется ее прошлыми ранениями и травмами, Малика неохотно рассказывает, что самое серьезное, что она получала до этого, это простреленное навылет плечо и сломанная когда-то давно правая нога. Эльф понимающе кивает: «Заметно, что вы хромаете», а Малика оскорбленно хмурится. Вообще-то, это не было заметно никому, кроме нее самой.

Лекарей она не любит. Слишком проницательные. А этот эльф тем более.

По утрам он делает осмотр, задает вопросы по существу, но в душу не лезет и личных разговоров не завязывает. Малика начинает его уважать и присматривается ближе: он ее точно старше, пусть темные волосы почти и не седые. Много морщин на смуглой коже. По эльфам Кадаш не умеет судить о личности, поэтому ей приходится спрашивать.