Малика

Малика не пытается искать его — она даже имени его не знает, но много размышляет о нем. Думает, был ли он таким проходимцем, как о нем говорят. Ведь не может же быть так, что оба ее родителя — те еще ублюдки. Это ведь должно значить, что и она станет такой когда-нибудь, а ей этого совсем не хочется. Может быть, с ее отцом что-то случилось? Может, он не по своей воле бросил их?

По мере взросления Малика понимает, насколько наивны были эти мысли. Насколько наивна была она сама. Дело не в том, что ее родители далеки от идеала, дело в том, что глупые традиции твердили, что она обязательно будет такой же.

И Кадаш охотно приняла эту иллюзию, потому что она давала ей оправдание. Позволяла идти на сделки с совестью снова и снова: «Ха! Вспомни моего папашу. О нем говорили, будто он обрюхатил одну половину Оствика, а вторую обокрал. А моя матушка? Убивает всех, кто ей не угоден, а остальных держит в страхе. Ну разве у них могло появиться нормальное дитя?»

Однажды еще до изгнания из клана она стоит перед матерью, полнясь страхами и сомнениями. Серена закуривает трубку, выдыхая терпкий, тошнотворный дым, и не смотрит в сторону дочери. Они остались наедине, а она все равно не смотрит. Не желает смотреть.

Малике хочется с детской обидой произнести: «Ты не дала мне ни единого шанса».

Ей хочется сказать, срывая голос: «Если ты так любила его, почему ты не смогла полюбить его дочь?»

Но она лишь спрашивает:

— Я похожа на отца?

А мать усмехается, косясь в ее сторону:

— Нашла время спросить.

И правда. Какая теперь разница?

— Ты совсем на них не похожа, — говорит Коул почти тринадцать лет спустя, в один из одинаково жарких дней в Западном пределе.

Малика вытирает пот со лба и отвечает тихо:

— Я знаю, Коул.

И добавляет, чуть помедлив:

— Жаль, что тебя не было со мной, когда мне было восемнадцать.

— Когда ты убила в первый раз.

— Да. Жаль. Тяжелое было время.

Они больше не возвращаются к этому разговору. Это старые раны, вскрывавшиеся не раз и не два, но сейчас давно зажившие. Глупости. Малике тридцать два, и она знает, что сделала себя сама. Что никакая наследственность здесь ни при чем.

Может быть, ее отец на самом деле был искателем приключений — не злым самим по себе, просто авантюристом, не привязывающимся к местам и людям. Может, он даже любил Серену Кадаш, просто не мог пойти против своей натуры. Может, он не знал, что она беременна. Может… Это были бессмысленные фантазии, но такие приятные. Малика никогда не злилась на отца. Иногда она думала, как было бы хорошо, если бы он взял ее с собой. Они бы путешествовали вместе, зарабатывали нехитрым трудом, но зато были бы свободны.

Эти мысли не были разрушающими, не приносили боли и вскоре забылись, растворившись под тревогами о насущном. Малика укрепилась в мысли, что отец, скорее всего, умер где-нибудь в подворотне, разделив судьбу сотен похожих на него разгильдяев.

Он снится ей в одну из ночей в Скайхолде. Смуглый, черноволосый. Малика запоминает, что у него красивая улыбка и шершавые руки. Она совсем маленькая во сне, бегает от него по какой-то пристани, а он хватает ее подмышки и кружит. Сажает на плечи, так, что ей становится видно маленький островок на краю моря и стаю чаек. Это редкий ее хороший сон, без крови и смертей. Наутро она спрашивает Соласа, может ли присниться человек, которого ты ни разу не встречал, и маг отвечает, что в этом нет ничего особенного. Воображение способно на многое, а духи и демоны падки на особенно яркие образы.

Малике тревожно и неспокойно. Это кажется ей слабостью. Как же хорошо было жить без снов.

Она думает: все так глупо. Она оправдывает отца, о котором не знает ничего, и принижает мать, каждый поступок которой понимает, как свой собственный.

Она думает: они с матерью похожи. Малика замечает это в совершенно мелких деталях: в своих словах, обращенных к подчиненным, в своих решениях. Даже в своих мыслях.

Ей кажется, это уничтожит ее в один момент. Если она не простит мать, она никогда не простит и себя. Как отражения, они обе боятся слабости и ошибок. Обе слишком привязываются к людям.

И Малика прощает. В ночь перед битвой за Арборскую глушь она в последний раз видит неясный образ своего отца во сне и говорит ему: «Я думаю, она винила себя за твой уход. Считала, что не смогла удержать. Я ее понимаю. Я бы тоже себя винила».

Малика давно не ребенок, обиженный на жестокость мира и несправедливость. Она все понимает. И поэтому больше не может ни на кого держать зла.

========== Мера вины ==========

Было ли в тот день что-либо важнее голосов, шепчущихся, кричащих в душной толпе? Когда они, жители этой сырой деревушки, собрались здесь, чтобы посмотреть на без пяти минут мертвеца, пересуды и общее волнение сплотили их. Они были воодушевлены так, будто бы он был знаменитым проповедником, молва о котором прокатилась через всю Вольную Марку в начале осени. Проповедник этот ходил по деревням в предместьях городов и уверял людей, что Создатель где-то среди них, заглядывает в их лица, следит за их работой, что Он сравним со случайным всадником, просящим у вас воды, а после вновь срывающимся в дорогу. Храмовники объявили проповедника в розыск за ересь, и жители деревушки ждали его теперь, чтобы получить награду за поимку, а не ради красивых речей.

Хартиец, накануне убивший и ограбивший одного из местных, был ничем не хуже. Наказание его, напротив, было более желанным, так как имело оттенок личной мести. Его поимка была быстрой и слаженной: правосудие Тантерваля славилось своей эффективностью и немилосердностью.

Хартия обходила Тантерваль стороной. Малика любила его именно за это. У Шибача, конечно, были связи и в этих краях, но дел здесь она никогда не получала. То, что в один день ей было поручено спасать задницу одного из гномов, было пустяком.

Кадаш все равно его не спасла. Его тело болталось в петле, пока она слушала, как две старушки обсуждают, что приготовить на обед. Один здоровяк из местной дружины смерил гномку подозрительным взглядом, и она подошла к нему поближе, чтобы спросить, кого повесили. Грязь хлюпала под подошвами. Мужик ответил, что повесили «ублюдка из сраной Хартии», и Малика понимающе закивала. Мол, да, сраная Хартия, чего ей не живется спокойно?

Шибач не говнился и не кудахтал, когда Кадаш вернулась ни с чем. Она подозревала, что ему просто нужно было сбагрить ее куда-нибудь подальше на какое-то время. Неизвестно только, ради каких целей.

Грязь точно так же хлюпала под ногами, когда Том Ренье творил свою чушь на глазах у половины Вал Руайо. Грязи много скапливается там, где куча народу, а дождь превращает такие сборища в игру на выживание. Малика пробиралась сквозь толпу, кляня свой рост, и думала зло: тоже мне, висельник нашелся. Ты висельников не видел, мужик. Они молчат и ни в чем не каются. Отбиваются иногда, пытаются сбежать. Хартиец в деревушке под Тантервалем сбегал три раза, а вешали его с переломанными ногами. Он долго-долго умирал. А ты будешь долго-долго жить.

Конечно, в тюрьме она ничего этого не сказала. Они покричали немного друг на друга. Кадаш ударила по решетке, прорычав, чтобы Ренье заткнулся и выслушал ее. Будто бы она невинных не убивала. Будто из-за нее не травились лириумом. Но, естественно, она Вестница Андрасте теперь, и все грехи отмыты. Смотри, Создатель, ходящий средь людей, какая красота. Да хер там плавал.

Разве у магов, у храмовников, у разбойников, которых они убивали, не было семей? Разве их не любили в детстве мамы?

Это, что, ее обязанность теперь, переубеждать всяких идиотов?

Голоса на площади в тот день удивлялись и гневались, но Малика не вслушивалась. Может, кто-то оскорблял Ренье. Может, кто-то рассуждал, что приготовить на обед.

— Если тебе дают второй шанс, так пользуйся им.

У кого-то неспасенные собаки, у кого-то гномы, доведенные до самоубийства. У кого-то мертвые дети, а у кого-то десятки кровавых разборок между кланами Хартии. Но это же так не измеряется. Вина относительна.