Малика

Малика не прекращает удивляться, как у Тревельяна получается говорить о прошлом так легко. Особенно о таких личных вещах. У нее совсем так не получается.

— А что с тем учеником? — интересуется она, следя за тем, как храмовник затягивает веревочку на мешочке и приступает к следующему оберегу.

— Стало? Не знаю. Он не успел пройти Истязания, так что, возможно, если он жив, он сейчас вместе с другими учениками. Защитница Киркволла и Андерс их уводили. Эвелин говорила, что они обещали найти их семьи и по возможности пристроить. Может, он сейчас со своей семьей, — Максвелл пожимает плечами. — Может, нет.

— Ты не волнуешься за него?

Тревельян шумно вздыхает.

— Я за всех волнуюсь, леди Инквизитор. Но так же и свихнуться недолго, если думать об этом постоянно.

Малика поджимает губы. Вот оно что. Она-то постоянно думает.

Их неловкий разговор заканчивается, когда откуда-то из-за спины Максвелла доносится протяжное «Одува-а-ан!», приближающееся с каждым мгновением. Это оказываются четверо мальцов из его отряда, налетевшие на Тревельяна сверху и повалившие его на землю.

Только потом они замечают Кадаш и смущенно лопочут: «Ой, леди Инквизитор, здравствуйте».

Малика улыбается им, но что-то вдруг колет у нее в груди. Они же совсем мальчишки. Им едва-едва исполнилось двадцать.

Малика помнит из личного дела Тревельяна, что тот всего на пару лет ее младше, но он кажется ей… кажется в сотню раз мудрее ее самой.

Солдаты отряхиваются, поднимаясь на ноги, быстро приводят себя в надлежащий вид перед начальством, и Кадаш смеется над ними тепло. Говорит: «У вас же увольнительная, я не ошибаюсь? Не хотите завтра с утра потренироваться со мной?» — и чувствует огромную сопричастность, когда видит счастливые улыбки в ответ.

Никто из ее подчиненных в Хартии не улыбался ей так. Кадаш никогда не чувствовала себя такой важной.

Полноценной тренировки, впрочем, не случается. Половина отряда с утра мучается похмельем и предпочитает со стороны наблюдать за тем, как грозный Инквизитор лупит беззащитного Одуванчика — так они это называют. Тревельян не так уж и плох, но бьет в полсилы, видимо, боясь навредить Малике. Когда она указывает ему на это, он лишь улыбается: «Простите, ничего не могу с собой поделать».

Кадаш запоминает эту улыбку, это лицо в россыпи веснушек. Потому что больше она его не увидит.

В Арборской глуши погибает много солдат, но не катастрофически много, не как в Убежище. От этого так паршиво оказывается видеть рыжую макушку, на которой только-только начали отрастать кудряшки, среди трупов венатори.

Малика думает: несправедливо. Малика думает: а как же легенды о твоем бессмертии, Тревельян? Ты выбирался столько раз, но не смог теперь?

— Инквизитор? — окликает ее Солас. — Все в порядке?

А Морриган советует не задерживаться.

Как им объяснить, что они все только что потеряли? Что угас один из тех, кого Малика клялась защищать? Нет, не поймут. Малика чувствует себя еще более глупой от этих мыслей.

В Скайхолде вырвали все сорняки. Перемыли полы, окна, починили крыши. Крепость замерла в ожидании последнего боя.

Малика просит у Каллена похоронку на имя Тревельяна. У них есть шаблоны на этот случай: солдат слишком много, чтобы придумывать каждый раз разные вступления. Но Малика пишет. Своей рукой. За Эвелин Тревельян, за Максвелла Тревельян. Она пишет о них то, что знает точно: они всегда защищали то, что им дорого, до самой смерти. Друг друга, собратьев-магов, сослуживцев. Малика надеется, что их родители, кем бы они ни были, почувствуют хотя бы каплю гордости за них. Этого хватит.

Кадаш не знает, хороший ли она лидер. Не знает, висит ли на ней вина за убитых солдат и неспасенные деревни. Она не ждет похвалы и одобрения, но хочет позволить себе эту блажь: написать о смерти Тревельяна самой. В ней говорит что-то новое. Что-то, чего прежде в ней не было никогда, а если и было, то только в детских мечтах о рыцарстве.

Когда Малика привязывает похоронку к лапе ворона, к ней приходит запоздалое осознание, что она больше не ломает себя. Что она стала самой собой. И это не только ее заслуга, а всех, кто поддерживал ее на этом пути.

— Мы хорошо постарались, верно? — спросит она у Каллена после победы над Корифеем, и командор чуть замешкается с ответом.

Малика и сама до конца не поймет, о чем она: о спасении мира или о спасении ее самой.

========== Дурная наследственность ==========

У Малики не было отца. Она слышала множество историй о нем, и вряд ли хоть одна из них была в полной мере правдива, но все они сходились в одном — ее отец был безродным проходимцем, в которого так опрометчиво влюбилась Серена Кадаш. Проходимец оправдал свое название и оказался никем иным, как обманщиком. Его имя никто не помнит, и в его существовании с каждым годом сомневаются все больше.

Серена Кадаш всегда очень хорошо умела заметать следы своих ошибок.

В детстве Малика не задумывалась об этом и никогда не понимала, что разговоры о странном пройдохе — это разговоры об ее отце. Перед ней не было примеров других семей, и поэтому особых вопросов не возникало. Ей хватало старого кузнеца Гунмура, что тренировал ее раз пару раз в неделю, но даже его она не считала своим отцом. Малика понимала, что он ее наставник, и не привязывалась с особой силой. Ей было достаточно знания, что у нее есть матушка.

Ей становится недостаточно этого после смерти старшего брата. Его убивают на одной из сделок, и тогда же Малика узнает, что у Эдрика был другой отец.

Малика узнает, что она бастард. Но не само это известие ее поражает, а то, что вскрывается вслед за ним.

Она впервые разговаривает со старожилами из клана. Кто-то относится к ней, как к ребенку, но те, что видят в ней равную, рассказывают страшные вещи, в которые трудно поверить: что Серена Кадаш убила своего законного мужа, чтобы быть с ее, Малики, отцом.

Малике тяжело это осознать. Она сидит с тремя стариками у камина и немигающе смотрит в огонь, пока в ее голове рождаются больные мысли: Серена убила отца Эдрика? Почему брат тогда был так верен ей? Это не укладывается в незрелом четырнадцатилетнем разуме.

— А, вообще, хрен знает, — добавляет вдруг однорукий Лотт, доставая картошку из углей и роняя ее на ковер, обжегшись. — Ровуг-то, эдриков папаша, был тот еще говнюк. Сам неместный, их же по расчету поженили, но зарвался ого-го. Подумал, что раз он мужик в семье, то и весь клан Кадаш теперь ему подчиняться должен. Да только Серена уже тогда всех за яйца держала, и никто его и не думал слушать.

— И, что же, она убила его… — возмущенно говорит Малика. — Только потому, что он пытался забрать власть?

Старуха Сиф смеется над ней, показывая свой беззубый рот.

— Ой дурашка! Што ей еще оштавалось делать? Я так думаю: иштория про любовь-морковь — брехня. Крашивая, но брехня. Никохда она никово не любила.

— Брехня-то может и брехня, — повышает голос Лотт. — Но любовничек-то был. И до смерти Ровуга спокойно себе был.

— Ой, ты видел ево хоть?

— Видел!

— Шаливай больше.

— Да околачивался тут, лис. Заказы брал, мол, деньги нужны позарез. За все подряд брался: трупы таскал, прятал, оружие чистил, даже за бронто убирал. Так, видно, денег когда набрал, тогда и слинял, бросив Серену с брюхом.

— Тах это тот крашавшик? — охает Сиф.

— Да, тот самый, дырявая башка!

— Ох, ну и крашивый был, шельма! А жадница-то какая!

— Да… — вдруг тихо заговаривает третий старик, сидящий позади всех. — Смуглый, черноволосый… Красивый… Как будто и не гном.

Ему согласно кивают в ответ. Малика чуть морщится, недовольная этим разговором, но ничего не говорит. Если ее отец и был так красив, как о нем говорят, она вряд ли пошла в него. Похожа она была, скорее, на какого-нибудь прадеда, кривого и косого, о котором никто не может вспомнить без содрогания.

Так или иначе, она решает: не плевать ли теперь, кто ее отец. Он бросил ее еще до ее рождения.