Малика

Надия постоянно говорила о том, какая мама Малики хорошая, и Малика ужасалась: неужели бывают такие мамы, как у Надии?

Тогда она еще не испытывала неприязни к своей собственной матери — это чувство появилось чуть позже, когда на нее вдруг обратили внимание, когда ее стали готовить к настоящей жизни.

Малика боялась хартийцев. Она боялась, что они могут что-то сделать с ней, и поэтому участвовала в каждой драке, в которой могла, чтобы никто и помыслить не мог, что она слабая и беспомощная. Рядом с ней были Надия и Лантос, способные защитить в случае чего, но Малика понемногу теряла свою наивность — она знала, что они не будут рядом с ней вечно.

Малика боялась себя, того, кем она становилась. Ей во сне бы обязательно приходили убитые ею, если бы только гномы умели видеть сны. Она разговаривала как-то с одним эльфом, лицо которого было искорежено огнем, и тот говорил ей, усмехаясь, что гномы, видно, такие бессовестные, потому что не видят мертвецов по ночам.

Но дело не в этом. Если ты не вспоминаешь во сне, то вспомнишь днем, так или иначе.

Кадаш очень хорошо помнила свое первое убийство. Оно было случайным, как, вероятно, многие первые убийства. Они с Надией пришли выбивать долги из старого уродливого гнома, который оказался достаточно хитер, чтобы менять жилище каждый раз, когда они нападали на его след. Они нашли его в ветхой лачуге на окраине Оствика, привязали к стулу, попинали немного, но он не желал говорить, где деньги. Тогда Надия отправилась на поиски заначки сама и поручила Малике присмотреть за гномом.

А тот все болтал и болтал. У Малики жутко болела голова, и она говорила старику заткнуться, но он не слушался и только смеялся, сыпля ядовитыми словами.

Она бы соврала, если бы сказала, что не помнит, что точно случилось. Она помнила. Гном в какой-то момент засмеялся так, что это полоснуло особенной болью, и Малика сорвалась, ударила его по голове, не рассчитав силы, так, что он свалился на пол вместе со стулом. И затих. Наконец-то замолчал.

Облегчение было недолгим — Малика совсем скоро поняла, что случилось, а пришедшая на шум Надия подтвердила ее мысли, присвистнув и сказав: «Да ты ему шею свернула. Ну и насрать, кому он нужен».

Малика тогда сорвалась, опять начала их извечный спор о том, как она не хочет заниматься этой грязной работой, что ей не оставили выбора, что у каждого должен быть выбор, чем ему заниматься. А лицо Надии совсем неожиданно потемнело, и она прорычала то, что надолго вонзилось в память Кадаш: «Выбор? О каком выборе ты говоришь, милая? Посмотри на себя! Ты бастард, дочь пылеглота, обрюхатившего твою матушку! Знаешь, что бы было с тобой в Орзаммаре? Ты бы побиралась всю свою жизнь, твой живот вспух бы от голода, ты бы сдохла там, если бы не нашла покровителя! Никакого выбора нет, Малика. Мы не выбираем, чем нам заниматься. Эльфы не выбирают, чем им заниматься, и кунари тоже. Заткни эту человеческую чушь себе подальше, милая. В нашем мире так не работает».

В их мире так не работает — Малике пришлось это принять.

Возможно, она перестала бояться людей, когда поняла, насколько они все ничтожны, они, перевозящие лириум под покровом ночи, они, заливающие в себя эль до тех пор, пока не начнет рвать, они, те, кого большинство считает гниющей опухолью на здоровом теле.

Малика ненавидела себя и всех вокруг, ненавидела за то, что они все неправильные и что их не бояться нужно — жалеть.

Когда Кадаш становится Инквизитором, она чувствует себя такой же бесстрашной, как и в детстве. Но вместе с бесстрашием возвращается и робость, неуверенность в себе, в своих решениях.

Если бы у Кадаш в ее тридцать два спросили, чего она боится, она бы не смогла ответить сразу. После долгих размышлений она бы, конечно, рассмеялась: «Вы видели Каллена по утрам? Сущий кошмар», но серьезного ответа на этот вопрос от нее никто бы не услышал.

Кадаш не уверена, что боится чего-либо в свои тридцать два. Она не боится ничего материального, ничего, что можно потрогать. Малика боится разочаровать своих товарищей, всех тех, кто надеется на нее. Но этот страх нельзя представить никаким образом, кроме слов, быть может. Она слышит их у себя в голове, пока они идут по Тени, и голос бормочущего что-то себе под нос Коула пересекается с его же разочарованным голосом в голове у Малики. Она знает, что все это чушь, но следом слышит Соласа, раздраженно говорящего, что она ведет Инквизицию прямиком в пропасть, и с ним соглашаются голоса Кассандры и Лелианы. Кадаш хмурится, мотает головой из стороны в сторону, пытаясь отогнать наваждение, и оглядывается на Соласа, успокаивающего разнервничавшегося Коула. Нет, если бы они были недовольны, они бы сказали ей сразу. Они ведь все иногда говорят ей, когда не согласны с ее решениями.

Или, быть может, они все слишком терпеливы? Может, они прямо сейчас говорят что-то о ней у нее за спиной?

Страхи Малики нельзя облачить ни в какую форму: она не боится ни одно создание этого мира, каким бы уродливым оно ни было.

Возможно, именно поэтому в Тени она видит лишь пауков — тех существ, которых глупый демон посчитал самым распространенным страхом.

Но Малика в свои тридцать два уже давно не боится ничего, что она может спокойно убить.

Она боится тех, чья смерть принесет ей боль.

Она боится тех, к кому привязывается.

========== О любви к другим и к себе ==========

Комментарий к О любви к другим и к себе

32 года.

Малика искренне любит жить. Она любит Инквизицию, холодный Скайхолд и всех его жителей так, как никогда не любила никого из Хартии. Эта любовь заведомая, даже если кто-то оказывается предателем, не оправдывает надежд. Просто тогда любить становится чуточку больнее.

Малика чувствует себя наивной дурой, но ничего не может с этим поделать. Из-под израненного сердца пробивается болезненная нежность, которой гномка прежде никогда не знала. Может быть, нечто похожее она испытывала к Лантосу когда-то. Но Лантос сейчас далеко.

Малика любит жить и свою жизнь тоже, какой бы она ни была, какие раны бы ни приносила. Потому что Кадаш теперь другая и чувствует себя по-другому. Нет больше ощущения бессмысленности происходящего, как бывало каждый день в Хартии. Сейчас, даже если смысл не всегда ясен, он все равно есть. Неважно, в каком виде. Теперь Малика знает, что делает то, что делает, не кому-то вопреки, а для других. И для себя тоже во многом.

Эта неожиданная любовь к жизни многое открывает в ней, в том числе и черты, которым не давало раскрыться окружение хартийцев. Малика замечает в себе милосердие, прежде заталкиваемое от греха подальше. Она считает это слабостью поначалу, но, кажется, со временем понимает, что нет ничего более правильного, чем прощение и помощь в подходящий, нужный момент.

Малика замечает, что в Инквизиции ей и думать становится легче. Простые размышления начинают приносить ей удовольствие, которого она долгое время была лишена - и ей кажется впервые, что практически все прошедшие годы она жила во мраке. В мареве жестокости и боли, мешающем разуму обрести ясность.

Малика почти любит себя новую - или, быть может, очищенную от прежней грязи, это не столь важно. Она почти любит смотреть в зеркало по утрам, но все еще старается делать это пореже.

Она почти верит, что достойна счастья, но пока что хочет дать счастье другим - это не столько проявление искреннего альтруизма, сколько отрицание своей важности.

«Важны все, кроме меня, - думает Малика. - Инквизиция ничто без всех этих людей. Меня выделяет лишь метка».

Это «почти» отделяет ее от последней линии, которую она боится переступить. Боится чего-то, что неизбежно наступает после принятия себя. Этот мир за границей пугает Малику до тошноты. Она почти убеждает себя в том, что чувствует себя комфортно в своем нынешнем состоянии. Что любовь к другим позволяет ей не любить себя.

Она смотрит в заляпанное отпечатками пальцев зеркало и учится любить свои глубокие шрамы, словно кислота изъевшие лицо. Учится любить наконец-то обстриженные жесткие волосы, облезший нос, вновь обгоревший на солнце.