Страница 7 из 13
Седых ходил среди пьяных грачей, потирал руки, лыбился закрытым ртом, блестящими глазками стрелял по сторонам и был похож на кощея. То одного, то другого хлопал по спине, дергал острым подбородком, говорил: «А, брат? Какое дело сделали? А? Сдернули мы его все же. Сдернули!».
А на следующий день исчез старик. Озверевший Качака носился по базе, таскал на допросы с пристрастием всех, кто мог быть к этому причастным. База притихла в предчувствии беды, попряталась по кубрикам и молилась. Сумасшедшие вопли, визгливые вскрики, захлебывающиеся завывания нараспев носились по пустым коридорам и, казалось, дергали за дверные ручки, стараясь ворваться в жилища с притихшими людьми.
Ничего. Старик словно сквозь землю провалился. В общем-то, он уже был и не нужен, но Пирценту надо было выявить предателя. «Не мог же гребаный дедан-карабан испариться-бица-тыца!!!..», – доносились его вопли из дежурки, где уже, наверное, раз десятый прокручивали записи с камер наблюдения, и слышались глухие удары, звук падающего тела, снова удары, сдавленные вскрики.
В конце концов назначили виноватого кого-то из новеньких. Пирцент укокошил его прямо в кабинете. После гулкого громкого выстрела его хохот еще долго летал рваными крыльями под железными потолками и пугал грачей.
Пирцент распорядился в назидание остальным повесить труп на всеобщее обозрение. Мачта освещения между главным входом в корпус и воротами подошла как нельзя лучше – захочешь, не пройдешь мимо. На оцинкованной крышке бака Шурави красной краской намалевал: «Кто таропица на небиса разазли миня» – и повесил на шею мертвеца. Позже, из-за недопонимания, собственно, кого «разазлить» – покойника, Пирцента или Шурави, надпись пришлось поменять, впрочем, как и писаря. «Смерть предателям» Калина вывел все на той же крышке, только с обратной стороны.
Два дня после репрессий база приходила в норму. В Булыгах грачи зацепили какого-то механика, приволокли на «Салют». После короткого разговора с Седыхом его отвезли к танку и заставили чинить. Было понятно, что от зашуганного слесаря толка никакого, но нужен был процесс, движуха. Параллельно из института вызвали спецов.
Из циркулируемых по базе слухов, Жорик узнал, что Седых хотел оживить танк для какой-то экспедиции на зараженные территории.
На базе наступило тревожное затишье, словно при полном штиле на корабле обнаружился чумной. Если не задумываться о завтрашнем дне, казалось, жизнь вроде бы налаживается и костлявая прогуливается где-то за забором. Жорик уже не помышлял о побеге, как вдруг пришла беда, откуда ее не ждал. Неожиданно его вызвали к Пирценту.
С дурным предчувствием, неприятным жжением в животе, с мыслью: «Вот и до меня очередь дошла», на предательски ватных ногах он зашел в кабинет, где уже было четверо понурых. Их Жорик узнал сразу. Ряба – прыщавый молокосос еще моложе, чем он. Как-то был застукан за мелким воровством, за что отсидел в кутузке несколько суток. Шварц – низкорослый, крепко сколоченный с гнилыми зубами ренегат, переметнувшийся от свободовцев. Гнутый, о нем Жорик никаких отличительных сведений не имел. Тот все время пропадал в «командировках». Соха, как-то в курилке за разговором, под гоготание грачей признался, что любит лысых женщин. «Ни одного нормального. Или, наоборот, это самые что ни наесть нормальные из того дерьма, что прибивается к салютовцам», думал встревоженный и напуганный Жорик. Спустя минуту зашел безрадостный Пистон – наемник из бывших. «Хоть один», – мысленно выдохнул Жорик.
– Мясо-радуйся-и-лику-у-уй, – Пирцент отложил пошарпанный, с облезлой обложкой журнал. Жорик увидел, что это были комиксы. – Удача-вас-блин-любит-губит-тупит-лупит-приголубит, – тянул Пирцент нараспев, – такая-везуха-зашибуха-выпадает-не-каждому-бродяге-яге-сходите-принисите-все-дела-чака-качака-поведет-в-обиду-не-даст-кто-предаст-тот-умираст. Вопросы-мясо-есть-кругом-марш-собираться-в-дорогу-ей-богу-от-порога-три-прихлопа-опа.
«Чертов Пирцент со своими баснепениями», – думал Жорик, мало чего понимая из услышанного. Зато смекал другое. Шварц, Гнутый, Соха, Пистон – ветераны, а он с Рябой – молодняк, трояки зеленые. Сразу становилась понятна их задача в отряде.
«Блин горелый», – Жорик судорожно искал повод откосить от рейда.
Он подловил Качаку в коридоре, осмотрелся и, не заметив посторонних, быстро шагнул к нему.
– Качака.
Старпом остановился.
– Я не должен идти в этот раз, – выпалил Жорик, перебирая с хрипотцой и со страха переходя на откровенный сип. Жалостливо глянул в ничего не выражающие глаза. Пока тот молчал и пытался понять, о чем речь, сипел: – Я приболел, у меня, ну… горло. К тому же недавно с вылазки вернулся. Мы это, «гончими» за Пахло ходили. Помнишь? Я еще, ну… клятого предателя приструнил? Возьмите в «коммандос» вместо меня кого-нибудь другого. Хмыря или Есю, они не против будут…
– Поздняк метаться, мясо, – пробасил Качака, делая физиономию брезгливой. – Пойдешь ты. У доков возьми таблетку или я тебя сам вылечу.
Верзила оттолкнул Жорика и погремел по коридору тяжелыми ботинками.
«Все, мне крышка», – запаниковал Жорик, обманутый в надеждах и обмирая со страха. Он развернулся, понурив голову, побрел по коридору, ничего и никого не замечая кругом. Мысли носились в голове, словно на раскаленной сковороде, и ничего дельного не предлагали, только вопили: «ВСЕ, МНЕ ХАНА! ХАНА МНЕ!». С каждым шагом мир все сильнее давил на плечи, пригибая Жорика к полу. А потом вдруг пробило: «Пахло! Вот кто мне поможет, – возвращался Жорик к жизни. – Терять мне нечего». И пока шел до входной двери, набрался решимости. Выйдя из лабораторного корпуса, прямиком двинул к карцеру.
Глава 6. Болотный доктор
За дверью послышались удары каблуков о половицы. Гриф открыл глаза, секунду прислушивался, затем откинул край стеганого одеяла, спустил босые ноги на пол, сел на край кровати. Боли в спине он почти не чувствовал, лишь неприятные тянущие ощущения, словно кожи не хватало и ее натянули на рану. Сталкер поморщился: «Сколько я здесь? Неделю, полторы?».
Шаги приближались, остановились перед дверью. Щелистое деревянное полотно с тихим скрипом отворилось, в тесную комнату с бревенчатыми стенами, низким потолком и узким окном вошел пожилой мужчина трудноопределимого возраста, от пятидесяти и до семидесяти лет, с венцом седых волос вокруг обширной лысины на темени, переходящей на морщинистый широкий лоб. Умные серые глаза смотрели испытующе, холодно, но в тоже время приязненно, никакой враждебности в них не читалось, обычный интерес к малознакомому человеку, волей судьбы оказавшемуся на его дороге. Седые усы обтекали рот с узкими растрескавшимися губами и соединялись в короткую бороду. В руках он держал алюминиевую кружку, из которой тянулся парок. Одетый в ношеный вязаный свитер с высоким горлом, мешковатые штаны и кирзовые гармошкой сапоги, он сел на табурет, чашку поставил с краю, так, чтобы пациент мог дотянуться, положил крепкие руки с широкими ладонями на стол.
Некоторое время доктор смотрел через узкое окно в рассохшейся раме на покосившийся редкий забор, на ивовый бурьян, кусты жимолости, на проглядывающую сквозь листья кочковатую поляну, за которой начиналось болото.
– Плохи твои дела, сталкер, – доктор наконец разогнал тишину. – Осколок я вытащил. Спина твоя заживает, как и нога, впрочем, а вот поджелудочная твоя швах. Пей, чего сидишь? – подбородком отшельник указал на чашку с отваром.
Гриф дотянулся, взял чашку обеими руками, поставил на колени.
– Спа…– засипел он, откашлялся, повторил попытку, – спасибо.
– Пей, это тебе поможет.
В соседней комнате послышалось цоканье, которое быстро приближалось. Через несколько секунд к компании людей присоединился псевдопес. Немалые размеры, приплюснутая зубастая пасть, мутный, затянутый бельмом левый слезящийся глаз, сухая топорщащаяся клоками шерсть, тело, словно не раз шитое и кроеное, на длинных когтистых лапах вызывали в сталкере неприязнь и опасения. Столько их сталкер перебил и натерпелся, что привыкнуть к мысли, будто Барс – безобидное создание, было выше его сил. Враждебность ко всякому роду мутантов засела в сталкере так глубоко, что даже сделать исключение не представлялось возможным.