Страница 92 из 158
И совсем иначе Дьявол относился к недонечисти-недочеловеку.
Обуревший проклятый становился камнем преткновения. Об него спотыкались и вампиры, и люди — и Дьявол. Чтобы выяснить, к какому роду-племени отнести сие недоразумение, Дьявол поднимал против него и нечисть, и человека, отдавая и тем, и другим, как законную добычу. И проклятый, как народ Кореев, при жизни отправлялся в преисподнюю — отверженного гнали, боялись, подсознательно испытывая в его присутствии дискомфорт. Но иногда, правда, сначала приучал к побоям, а потом бил — но побивал без жалости.
Манька была как раз из их числа, и даже в Аду она не переставала удивляться, как смогла вытерпеть и железо, и покойников, и Ад, и боль, и чертей, навсегда уверовав, что кошмар не там, где о нем знают, а там, где о нем не знают. Боль куда-то ушла, будто выпила горькое лекарство, и оно уже не горчит, а правильно излечивает — горечь еще долго будет помниться, такое не забывают, но кошмарные сны вряд ли побеспокоят.
Пережила один раз, переживет второй.
Души, которые должны были быть сложенными в Аду, глаза не мозолили...
На свете много людей, которые предпочли Аду свои могилу, охраняя ее до того времени, когда вторая часть человека пристроится рядом, и оба отправятся на Суд доказывать свою невиновность. Дьявол не утруждал себя объяснениями. Если при жизни не полюбился, чего после смерти-то в друзья набиваться? В Ад попадали или самые наглые, которые собрались жить вечно, и знали, как влезть в его пенаты, обнаруживая редкостную догадливость, не заморачиваясь землей могильной, или проклятые, не имеющие юдоли в земной жизни. В смысле, не имеющие в земле такой твари, которая могла бы как-то поддержать и утешить после смерти, составляя усопшему компанию. Убивая память проклятого, вампиры убивали и его бессознательность, оставляя в такой темнице, в которой могилку, попросту, было не разглядеть. И он, обозрев от обступивших его врагов, жутко напуганный и избиваемый, вопил, как проклятый, нарушая кладбищенский покой.
Вампиры подметили, что всем несладко, если хоронить проклятых на общем кладбище. Их хоронили за кладбищенскими оградами, чтобы не оскверняли устланную костями святую землю, не мешали бы коротать время честным покойникам и не тревожили бы сны вампира, которые нежно и приятно обнимали его из земли ближнего. Еще долго жить в таком месте мог только вампир, дожидаясь, когда кто-нибудь подкинет ему младенчика, чтобы встать и заявить о себе, уже в виде эфирного, но прожорливого существа, который не женится, не выходит замуж, не изнемогает, не копит богатств, а только пьет кровь, подбираясь к любому незаметно.
Глупо, но обычно покойники рассматривали проклятых точно так же, как при жизни, рассуждая по имиджу. До Суда люди продолжали оставаться людьми...
Кто же попадал в Сад-Утопию, для Маньки осталось загадкой. Невольно грешила на себя, но тут же ловила себя на мысли, что рассуждает, как вампир, который самостью своей не мог думать иначе. Так подняться мог только тот, кому Дьявол открыл все свои секреты. Взять тех же чертей — кому в голову придет искать их общества?! А еще она подметила, что у каждого обитателя Сада-Утопии был при себе красивый меч, который они всюду таскали с собой, как паспорт, и первым делом при встрече обращали взгляд именно на меч, а потом уже на лицо. Получалось, что попасть в Сад-Утопию мог только воин-меченосец. У нее такого меча не было, и денег не было, чтобы купить. Наверное, мечи у них были не простые. Да и кто бы смог такой продать? Сдавалось ей, что меч тот, как крест крестов, Дьявольская вещица.
Ну кинжал-то у нее есть, если Борзеевич не потерял или не продал кому...
Так… И где же искать душу Радиоведущей?
А вдруг Дьявол ошибался?
Это он мог на каждого грешника полюбоваться — имел право. Крохотное сознание, каким бы маленьким оно ни было, занимало какую-то часть его пространства. А другому — злорадствующее любопытство. Пока она не видела ни одного намека на жизнь. Да и кто из людей стал бы добровольно поднимать свой Ад, когда мог отсидеться на могиле, оставаясь относительно здоровым? И она бы не стала, если бы не Дьявол и Борзеевич, которые в один голос утверждали, что Ад — это круто, а уломать они могли кого угодно.
Не круто, больной надо быть... Причем, буквально. На все тело.
Аборигены земли Дьявола Ад не жаловали и обходили десятой стороной, спускаясь лишь по необходимости и наполовину. Он для них не существовал, Ад приходил с человеком. Свой Ад для них остался в прошлом. Но могли посмотреть и ужаснуться, как когда положили ее на плиту посреди озера. Даже черти не все видели Ад, искреннее полагая, что, вытаскивая полчища врагов человека, облегчают его роды — из замысла в промысел. Только те, которые успели побывать в темницах.
И кто мог выжить в огне среди камней?
И знакомый черт куда-то запропастился. Обещал же помочь.
— Как же я найду то, что не мне принадлежит?! — Манька поправила на груди крест крестов и заложила руки за спину, собственная нагота стала ей привычной.
И вдруг вокруг все зашевелилось, будто Ад вздохнул. Горная гряда расслоилась, отверзнув внутренности. Ландшафт стал призрачным, и вроде была земля, ступала она по ней, но пропускала в себя — Манька уже не шла, а летела в толще Тверди. Медные своды снова поменялись с землей местами, обломки неба пали на каменные выступы, вызвав обвалы, а в образовавшихся просветах она увидела такую Тьму, которая была еще темнее, чем глаза Дьявола...