Страница 62 из 158
Холод пробирал до костей. У нее не хватало сил, чтобы подняться. Камень все еще упирался в голову, вырезая в мозгу пульсирующую боль. И те, кто находился в помещении, отступили, скалясь над нею. Отрубленная воловья голова лежала рядом, истекая кровью.
Манька сразу узнала ее. Та самая, которая чуть не забодала, когда мать, снимая с вола упряжь, зачем-то ткнулась животом в его рог. Этот рог и сейчас упирался в живот матери, в Манькин висок, но голова была неживой…
— Надо помочь ей. Это не у нее, это у него будет. На кой хрен вы ее сюда принесли, тащите к нему, она у нее должна людей радовать…
Голову подняли и унесли.
Боль в виске сразу уменьшилась вдвое. Но заболел затылок и лобные доли. Конечностей она почти не чувствовала. Они омертвели. Попытка пошевелиться не увенчалась успехом. Да и она ли это была? Первые минуты прошли в темном измерении, как будто она смотрела на людей из провала. Изображение представлялось смазанным, неполным, раздробленным, залитое кровью. Люди в искаженном пространстве сливались в труднодоступные человеческому пониманию объекты, закрытые то одной, то другой сущностью измерения, проникая один в другой и наслаиваясь мысленными электромагнитными потоками речевого звучания, нарушая порой все мыслимые и немыслимые законы звуковых отображений, привычных уху. И тогда они становились эмоциями, которые почему-то все считают сердечными наставлениями.
Она то сразу слышала несколько человек в одной временной точке, то не слышала вовсе, а только видела, как шевелятся беззвучно губы, то возвращалась назад по времени, оказываясь в гуще каких-то событий, то проскакивала вперед, в жизнь, которую уже помнила, то проваливалась во тьму, отключаясь. Порой, когда она пыталась сообразить, что происходит, боль приносила целые куски жизни.
Черт здорово обучил ее — догадки приходили сами собой, как только сознание становилось чуть живее мертвого. И тогда, наставлениями Борзеевича и накопленным опытом, который преподали ей черти, она могла восстановить события в хронологическом порядке, уплывая вместе с людьми, которым приспичило поболтать, когда ее сознание отсутствовало. Так она могла вспомнить все, что с ней происходило, даже если не могла помнить — земля записала каждый ее вздох, каждую мелочь. Иногда она ошибалась — тогда объекты становились снова каменными глыбами, погружаясь в черную ночь, освещенную лишь отсветами раскаленных потоков лавы. И черный камень проникал в нее, выжигая сознание, и выталкивал.
Нет, — это были не черти. Черти вытаскивали хлам, разбирали и придумывали, как лучше показать человеку, мастерски избивая его этим хламом. Эти люди и нелюди не прыгали за спину или из-за спины. Они убивали, иногда заглядывая в глаза, нашептывая в уши, угрожая и успокаивая…
Почти как тени, которые приходили к черту, но живые, облаченные в плоть. И они не выступали вперед, она проваливалась к ним, наслаиваясь поверх, или полностью становясь ими, утрачивая себя, и спохватываясь, когда неверно истолковывала или неточно собирала человека.
Боль приводила ее в чувство. И крик рвался наружу, застывая на окаменевших губах.
Она била — била саму себя!
Содержание объектов было разным: всплывающие образы в равной мере могли оказаться и человеком, и животным, и неодушевленным предметом, способным издать звук. В матричной памяти их объединяло одно — отсутствие сознания. Полное, или частичное. Открытые врата земли позволяли прийти и остаться в виде пространственных объемных объектов, обретших самостоятельность, занимающих в земле место, иногда образуя собственное пространство, если образы протягивали себя от одной земли в другую. Боль впивалась в сознание сразу же, стоило ей осудить их, противопоставляя себя порой бессвязной и откровенной их глупости, выдавливая ее в ее собственное тело на тот момент.
Все это было…
Боль была настоящей — уходила она лишь после прозрения, когда не оставалось сомнений, кто, как и чем промышлял. Земля вернула ее в чрево матери, приоткрыв завесу ее мрачных воспоминаний, чтобы в одностороннем порядке она могла собрать вещественные доказательства насилия, по определению, случившиеся в ее жизни.
Она не могла помнить об этом, но она помнила…
Люди неистовствовали, то погружая в бессознательность, то приводя в чувство, то снова убивая. И не было этому конца. Манька не знала, то ли радоваться, что Ад возвращает память, то ли презрение его было столь велико, что, открывая прошлое, Твердь отметала всякую ее надежду пристроить себя в Дьявольской Утопии. Она выбрала первое, получая ответы на вопросы, которые мучили ее дни и ночи напролет, проведенные в ее одинокой сараюшке, раскрывая секреты своей безрадостной кармы, которая вела ее в погибель, не испытывая обиды ни на Дьявола, ни на твердь, ни на чертей. Манька слишком ценила уроки, чтобы обвинять тех, кто возвращал ей саму себя. К боли она привыкла. Что могла сделать боль, которую земля считала своей и которую отдавала неохотно?! Раны от обморожений и железа не проходили с такой легкостью, как эти, лишь от одного правильно найденного слова, набора фраз, или расставленных по своим местам врагов.
— Кто дурилка, я дурилка?! Я тебя не дразню, они и в самом деле хотели к нам в гости прийти. Правда, Малина. Ты лучше скажи, малыш наш как? Опять бьет в печень? — спросил высокий красивый мужчина, про которого можно было сказать «сокол ясный». Вид он имел богатырский, правильными были черты лица его, глаза открытые, добрые, и голубые-голубые, совсем как у нее, пока она верила и ждала, что любым делом сможет показать себя. Манька с удивлением узнала в нем того самого пожилого мужчину, который привел ее на шахту. Только волосы его еще вились на ветру — черные, как смоль. Он смотрел ласково на женщину — с таким же вздернутым в картошку носом, с ямочками на уголках губ и подбородке, с правильным живым интересом хитринок в уголках глаз. наверное, они были с ней одного возраста. Манька едва узнала ее, на костре она была другая — старая, опухшая, изношенная, с лицом, испещренным морщинами и сломленная.