Страница 49 из 158
— Я не делала… — еще одна мысль, тем же тембром, прошлась по земле, едва уловленная сознанием.
Манька искала молодого человека, меньше всего думая в этот момент о Грунях, и мысль ее покоробила. Она снова и снова обращалась к тому месту, откуда исходил мысленный позыв. Взгляд рассеивался и тормозил, будто кем-то выдавливаясь. Чувства размножились и опять обрели самостоятельность, перебивая друг друга, заспорив между собой, но теперь она могла их видеть.
Отчаяние… Кто-то что-то пересчитал… Упрек… Кто-то перекрестился.
Манька ясно проживала каждый миг, убедившись, что если бы она не смотрела внутрь себя, чутко прислушиваясь к ощущениям, то, интуитивно, вполне могла бы повторить каждое движение. Как если бы отдернула от огня руку. Приняла бы каждое чувство, как если бы сама отчаивалась, упрекала, считала убытки…
И снова голос, тихий, как шелест листвы:
— Не ту, эту выдерни…
Остановить взгляд там, где ей хотелось, не получалось.
«Это черт! — заподозрив неладное, Манька едва сдержалась, чтобы не поддаться новым всплывающим мрачным чувствам, которые избирательно, удивляя ее, убеждали смириться и покориться мучителям. —Во мне! На мне!»
У черта не было лица, за руку его не поймаешь. Не пойми, на что и куда смотреть, главное за спину — и вали всех, кто там размножается. Догадка оказалась неприятной. Она вспомнила об избах: мудрые избы болели гораздо серьезнее, чем она думала. Болезнь управляла не телом, а сознанием, которое у изб тоже было. Не такое, как у человека, скорее, как у водяного, у того же Борзеевича... Наверно, Дьявол лепил их сознание не из красной глины, а из земли, которая не под Твердью, а над Твердью. И замечательно, что избы и Борзеевич не читали ее мысли или делали вид, что не читают. Иногда ее посещали стремненькие мысли, поднебесные, которые небожителям — мерзость... Но столько чертей не смогли сломить волю изба, когда они решительно отправились за нею.
Что же она — сдастся?! «Избы смогли, и я смогу!» — досадливо поморщилась Манька, продолжая упрямо искать.
Навалилась дремота, с которой бороться едва хватило сил. Глаза закрывались сами собой, голова погрузилась в состояние между Бытием и Небытием, когда мир отсутствует в уме, оставаясь за пределами понимания. Тело налилось свинцовой тяжестью.
Манька боролась…
Наконец, черт снова перепрыгнул через голову, обернувшись ею. Она едва различила его в окутавшем ее полузабытьи…
Манька смотрела на него, не вмешиваясь и не поднимаясь до его состояния. Не так трудно догадаться, что бесполезно пытаться изменить прошлое.
Прошлое осталось в прошлом. Она могла только принять его, вырвав тени, которые гналась за нею, положив его на суд земли, разрушив силу проклятий. Меняя будущее. Вместо помощи черту, надо было убить его — то бишь себя. Черт бил не в бровь, а в глаз, доставая самые больные состояния. Она могла бы ненавидеть его — по всем человеческим понятиям он издевался над нею, но Манька не мерили черта человеком, она мерила его Дьяволом. Дьявол не хуже черта украшал ее синяками и пил крови не меньше вампиров.
А вот, поди ж ты, пригодилось-то как!
Манька вспоминала все, что знала о чертях.
Черти — устроены иначе, голова у Дьявола, а сами — не пойми какая муть. Могли забраться глубоко в землю и заполнить собой пространство, которое вопило к сознанию и сучило человека всеми нечистотами земли. Черту позволялось разоблачить человека, выставляя в нелицеприятном свете. Черт, как Дьявол, не имел сердца, чтобы проявить сочувствие к больному человеку, и с удовольствием открывал болезнь, не имея тела, как такового. Он не чувствовал боли, но мог многое рассказать о ней. И только Дьявол мог бы разоблачить черта, посмеиваясь над человеком. Меньше всего ей хотелось бы стоять посреди Ада со стеклянными глазами, забыв о цели своего визита — но так оно и было!
И черт снова пришел на помощь, хорошенько ее проучив.
По глупости своей она решила разобраться с чертом, как в избах. Но те черти не сучили ее сознание, они обращались к избе, взывая ко всем, кто подходил или входил в нее. Но все же, не раз и не два, поддавшись им, она становилась объектом их издевательств, принимая навязанное мышление, и ни о чем другом уже не могла думать. Черти в раз раздевали ее. Натурально. Обесточивая и выбивая из-под ног почву. Чтобы вернуть себе человеческий облик, приходилось отчаянно сопротивляться — черти метелили почем зря, используя всю боль, которая была спрятана в земле человека, легко вынимая ее. И только когда наступало прозрение, химера оборачивалась: «Ад» в «Да», «Яр» в «Рай», а огонь становился очищением.
Был такой Бог — Ярило, сущий Дьявол, наступил на душу — прощай, родимый, солнышко закатилось! Значит, все мерилось наоборот и в те далекие времена: Ра любили, Ярило уважали — как две стороны одной медали.
Но что теперь, все время говорить себе «нет»?
С такой позицией и вампира понять можно...
Закручинилась душа, и заплакала вместе с нею. С другой стороны, ну, встретил чуткого человечка, который показался на лицо, ну, зашкалило, что же теперь, душу вынимать? Душа пригрела — радуйся! Она тоже человек!
В чем же разница?
Манька вспомнила все, что она испытала в избе. Если бы была в себе, как в избе... Но ходить внутри себя не получалось, только шарить третьим оком… Она молилась, выставляла кресты, рисовала в уме пачки денег, обещала вечную любовь, решительно произносила обличительные речи. Ни злобные твари, ни черт не реагировали, ничем себя не обнаруживая, а земля плыла у нее перед глазами — и своя, и каменистая пустыня Ада.