Страница 28 из 158
— Ну… получается, что Небытие не совсем пустота? — подытожила Манька.
— О пустоте я не говорил, пустота, это когда пространство какое-никакое есть — именно Ничто. Великое, Безмолвное, Однородное, лишенное всякого Движения и чего бы то ни было. Без Времени, без Пространства, без малейшего желания жить или умереть… Ничто и пустота — две разные вещи. Там, где я, Небытия уже нет. Поэтому представить Небытие даже мне сложно. Я там не был, но смотрел сверху. И теперь не так глуп, обращаясь с Бездной осторожно. Вряд ли я стал меньше, я быстро пришел в себя, но часть меня пострадала, и я не уверен, что, если буду ломиться в Небытие дальше, не стану, как красная глина. Я понятия не имею, сколько от меня убыло, а сколько прибыло. Нет такого инструмента, чтобы меня измерить.
— Получается, что Бездна, хоть и не имеет сознания, Бог больше, чем ты.
Дьявол утвердительно кивнул.
— Бездна — Абсолютный Бог. Я хорошо знаю, что я могу, но я меньше всего знаю, что я такое, и только догадываюсь, наблюдая за вами, каждый раз понимая, что я — не вы. И я клянусь своей немой частью, которая испытала ужасы Бездны, я не приму сторону тех, кто не несет мне Благо. Но самое-то смешное, Манька, что от вампира мне выгоды больше. Я наследую все, что от него останется. Вернее, возвращаю себе все, что дал ему, но с процентом.
— От меня тоже останется, — отрезала Манька. — Будем считать, что я доброволец!
— Это вряд ли… — тяжело вздохнул Дьявол. — Земля не даст удрать такому интеллекту, который прорастает в другие планы, как росток, который нельзя отменить. С тобой не только у вампиров проблемы, у меня тоже.
— Это почему еще? — насторожилась Манька.
Дьявол хитро прищурился.
— Ты меня видишь? А это значит, что сознание твое — живое, и чтобы отправить тебя в Бездну, мне придется ослепить землю. И оставить тебя, тоже не могу. Выбор у меня небольшой: или выжечь из земли тебя, или оставить жить, но выжечь мерзость.
— ??? — Манька недоверчиво прищурилась, пытаясь понять, какая ей в том выгода.
— Вот предстанешь передо мной, и я выну мерзость твою перед землей, а она спросит: «Что ж ты раньше не показал, ведь рядом шел?» Но если ты не найдешь силы заглянуть за колючую проволоку, я отвечу: «Я показывал, но Маньку твоя боль не интересовала». Прыгнешь ты или не прыгнешь — ты проиграешь, если только не перепрыгнешь!
— Дьявол, какая же ты хитрожопая свинья! Сам ты мерзость! — возмутилась она. — На все у тебя есть оправдание, а потом спрашиваешь, откуда мерзость у твоей обгоревшей кожи! Не земле больно, а мне! Ты сам сказал, земля — вместилище информации.
— Ой, Маня, как мало ты знаешь о своем прошлом! Ты даже не представляешь, как мучают ее вампиры! — осудил ее Дьявол. — Разве ты хоть как-то существуешь в сознании, когда оно спит и не видит сны? Его просто нет — и этим все сказано. Ты спишь треть своей жизни, чтобы продлить на земле свои дни. А земля не спит, она караулит твое тело и твое сознание, и, если боль не пугает ее, она делает это уверенно и правильно. А есть такая боль, как язва, которую вижу я, и вижу, как она убивает землю, и земля уже не может исполнять свои обязанности, программа дает сбой, а твое сознание глухо и слепо, потому что стоит земле открыть свою рану, ты начинаешь умирать. И она терпит, потому что ее ужас — только ее ужас, а ты гость — временное явление. Недостойный гость. И она спокойно примет избавление от тебя.
— А как меня можно выставить из меня самой?
— Не из тебя, а из земли. Спокойно! Если я так решу. Ты смотришь на меня, как частица живой сущности, я — как существо на обгоревший хвост. Я вообще мог всю эту ненужную материю отправить в Небытие сразу, но решил использовать по-другому. Кто мне может запретить? Обгоревший хвост? Простите, но это мое дело, как распорядиться собственным хвостом! Я не могу носить вечно на себе ногти, волосы, струпья ороговевшей кожи, даже если они умеют вопить. Человек ежедневно смывает с себя миллионы микробов, которые тоже вопили бы, если бы я дал им голос. Ты смываешь их всех одинаково, и добрых, и злых, и вредных, и полезных, а я выборочно. С чего мне жалеть ваше сознание? Это вам оно кажется важным и необходимым, а тем, кто сжигал вас в газовой печи, вы были не больше комара. Но разве я не стоял над теми, кто вас сжигал? Материя сознаний — ни бе, ни ме, пока ее не заземлишь и не встряхнешь — мертвее мертвой. Но если вдохнешь в нее жизнь, она может стать маленьким подобием меня.
Представь: зима — снег, сугробы, ураганы, ветер — это все я. И маленькая снежинка — это ты. Я Бытие, огромная вселенная, а твое сознание — зеркало, в которое я могу посмотреться и увидеть себя в виде маленькой снежинки. Глядя на доброе в тебе, я говорю себе: я хочу быть таким, а глядя на мерзость — я не хочу иметь в себе подобное. Даже если тебе не нравится, или ты не замечаешь, что я смотрю на себя через тебя, я вполне в это время могу собой любоваться. Но таких снежинок миллиарды и все они разные. Я не только ты, я еще Вампир, который пьет твою кровь, я — оборотень, который прислуживает вампиру, я — человек, который спрятался в домике.
— Путь долог и пространен, но разве понять человеческим умом вечность Бытия? — риторически вопросил Борзеевич, подошедший сообщить, что к прыжку все приготовлено и время на подходе. В его туманной речи не было никакой связи ни с тем, о чем Манька разговаривала с дьяволом, и вряд ли вообще надо было искать какой-то смысл.