Страница 45 из 54
Конечно, Ева Браун была лишено полового аппарата, она не была предусмотрена для вынашивания потомства, но, тем не менее, в её строении просматривались такие странные закоулки и вывихи физиологии, что целесообразная человеческая сложность просто отдыхал. Было очевидным, что эволюция долго и неприкаянно блуждала по этим изгибам и переулочкам пока наконец не остановилась на каком-то из приглянувшихся вариантов, на Еве Браун в её нынешнем, несокрушимом обличии. Путь был петляющим и долгим, но в итоге чужие не подкачали: эволюция могла гордится делом своих рук. С какой бы ты стороны не посмотрел - всё было замечательно, всё было к месту, оригинально и захватывающе дух. Природа не ошиблась, двигаясь такими окольными просёлочными тропами, в конце концов, игра стоила свеч. Художественный результат превзошёл все ожидания. Перед Людцовом предстали две одинаково сложные морфологии - человека и чужого. Какая из них изощрённее, сказать было невозможно, поскольку у ксеноморфов обнаружились некоторые органы значение которых учёные по сей день не сумели разгадать: кусали, кусали, но так и не раскусили. Даже самый разбалованный сюрреалист мог запросто сломать ногу в этих обмороках форм и полуоттенков. Порой казалось что сложность ксеноморфов излишня, что эволюция перестаралась, наделив их к примеру такой изысканной системой кровообращения. К чему это богатство, зачем эти сокровища Шахерезады - неужели матушка-природа действительно переборщила? Но всё это были досужие размышления, антропоцентричные по своему характеру: сложность как бы вменялась в обязанность людям, но совершенно исключалась из обихода внеземных существ, их изощрённость, даже физиологическая, казалась чем-то предосудительным, что каким-то туманным образом умаляло вездесущее первенство человека разумного. Кто знает, может люди просто завидовали. Любая форма конкуренции, пусть и гипотетическая, даже на поприще художественного оформления кишок, отвергалась ими с порога. Вид, снедаемый комплексами, - вот что на сегодняшний день представлял из себя хомо сапиенс.
Да, они были непохожими: Ева Браун и Ирина Скрински; непохожими как внешне так и внутренне, но анатомические изыски оказывались присущи в равной мере как той так и этой. Изощрённость анатомии объединяла любовниц Людцова, во всём остальном таких диаметрально-противоположных. Запечатлённая в прямоугольных плитах из стекла, она назойливо лезла в глаз. Находясь в лаборатории, кибернетик разглядывал многочисленные, расставленные по разным углам экспонаты своих анатомированных любовниц с придирчивостью хранителя музея. Расчлененные они производили очень сильное впечатление. И человек и чужой радовали очи специалиста: экспонаты получились на славу, срезы обоих существ благоухали импрессионисткой свежестью. Достойная работа, нечего сказать. Они были как живые в каждом из своих срезов - Ирина Скрински и Ева Браун. Их анатомии выгодно красовались в свете люминесцентных ламп. Нет, они не дублировали друг друга, а очень удачно друг друга оттеняли, это была уже не конкуренция, а посмертное сотрудничество. К удивлению Людцова внутренние строения любовниц срезонировали, совпали в единое, гармоничное целое. Сочные и трепетные, в профессиональном освещении, они благоухали, как на страницах глянцевых журналов. Это были арт-объекты высшей категории, их можно было хоть сейчас на выставку современного искусства.
Теперь подробно разглядывая своих подружек изнутри, Людцов невольно начал постигать их души. Да, они были разными, но разными не так как могло показаться на первый взгляд - это была разность, поданная в неожиданном ракурсе, совсем иного, внезапного рода. Когда при помощи холодного лазера все покровы, плёночка за плёночкой, были окончательно срезаны, увиденное Людцова потрясло. Ева Браун при всех своих беспощадных повадках и агрессивной внешности, оказалась куда как деликатнее. Её личина исчадия ада скрывала душу кисейной барышни, которая любила музыку и обожала когда её целовали. Ирина Скрински наоборот, при внешней подростковой хрупкости проявила незаурядную твёрдость характера. В этом отношении она дала бы форы любому тёртому мужику. За её тонкогубым личиком, как за китайской ширмочкой, пряталась матёрая, железная бабёнка. Когда Ирина оголялась, эта ширмочка с трудом скрывала натренированные, душевные мускулы ядреной тетки. Скрински обладала стальным норовом, даже лаская её, ты рисковал сломать себе шею. Это парадоксальная непохожесть двух существ, с которыми спал Людцов: мужицкая сущность Ирины и мармеладные повадки Евы. Они родились не в тех обличиях, их дух и плоть как бы не совпадали, они откровенно дисгармонировали. Возможно, поменяйся они телами, случилось бы чудо - Ирина и Ева обрели бы себя, наконец, во всей полноте. Людцов мог легко представить себе Ирину в качестве кромсающего мясо ксеноморфа, а Еву в виде играющей на рояле, мечтательной целочки. Теперь это стало заметно: и та и другая противоречили своей внешней оболочке, тяготели к чему-то противоположному. Ева родилась душевной ранимой, розовощекой натурой, Ирина - натурой несгибаемой, о которую мужичьё, привлечённое её внешней ломкостью, не раз ломало себе зубы. По большому счёту, ксеноморф оказался человечнее большинства находящихся на борту "Экзиса" людей. Словно под хитиновым панцирем краба, внутри Евы скрывалось нежнейшее, девичье мясцо. Теперь задним числом Людцов начал понимать что привлекало его в обеих девицах: в Ирине его привлекал ксеоморф, тот чужой, циничный и необузданный, которого она всегда носила в себе, под ароматизированной кожей, а в Еве - наивная, доверчивая девчушка. В этом чёрте он учуял тонко организованную душу, возвышенную тургеневскую барышню, способную на живые чувства. Именно за эту непосредственность девятнадцатого века он и полюбил Еву Браун, хотя, кто его знает, может всё это он придумал потом, как бы вдогонку, пытаясь себя оправдать разбогатевшим, задним умом. Кто знает - вполне может быть и даже сам Людцов, зная изворотливость своей психики, этого не исключал.
Глава 21
Владислав с трудом проснулся. Спалось ему скверно, что-то мешало погрузиться в стоячую воду сна, удерживая в поверхностном слое бредового состояния. Ложе кибернетика теперь не напоминало белоснежное облако, облачный покров его постели с некоторых пор посерел, измазался, покрылся темноватыми пятнами сырости. Не в белоснежном облаке теперь почивал кибернетик, а скорее - в грязноватой речной пене, на которой он покачивался подобно трупу. Открыв глаза, Людцов увидел всю ту же искусную лепнину потолка: всё те же нелепые, голожопые амурчики всё также порхали над его ложем с луками наизготовку. Владислав питал слабость к приятной обстановке, к разным чопорным запахам и аристократическим безделушкам - прямо не кибернетик, а какой-то не на шутку рафинированный маркиз. "Маркиз де Людцов", как иной раз он себя юмористически именовал, проснулся в плохом настроении. Он рывком откинул край одеяла и спустил свои ноги с постели. Спал кибернетик голым, как и положено не ведающему греха представителю высшего света. Босые ступни его всё никак не хотели всовываться в прикроватные тапочки, только с третьей попытки угодив в их неуловимую, дурно пахнущую полость. Тапочки были непростые, хоть и поддержанные, с загнутыми на восточный манер, лыжными носками, шитые суровой золотой ниткой - ложнотурецкие. Валандаясь с тапочками, Людцов устало матюгнулся. Перед тем как встать он по-львиному зевнул, но не потянулся, застоявшиеся косточки так и не хрумкнули - потягушечки не состоялись. Определённо: настроение было скверным. Ещё минуту назад у кибернетика торчал пенис, но теперь он начал терять эрекцию, опадать, превращаясь в полудохлый, сморщенный хоботок неопределённого цвета.