Страница 14 из 311
Значит скоро опять потянутся по дорогам, гремя ржавым железом кандалов, скорбные колонны. А то как же несчастным этапным солдатикам жить, дома семеро детей по лавкам сидят и старшим дочерям уже приданное надо справлять, заневестились давно… Тюремное начальство совсем заворовалось, нет бы немного поделились со служивыми, куда там, капиталы все несметные копят, эвон поручик ихний Агафьев хоромы какие себе отгрохал, иного купца-богатея завидки берут.
– Водки хотите православные? – неожиданно огорошил Сашку и его сегодняшнего случайного напарника по пруту суровый и неприступный с виду страж, – Тока деньгу, двугривенный вперед!
– Чего дорого дяденька, ведь везде же гривенник, а то и дешевше поди? – парень явно в местных ценах разбирался лучше Александра.
– Ладно давай! – Сашка нащупал в кармане пару монет, все равно сегодня о побеге даже и мечтать не стоит, разве что конечность ему себе ножом отрезать, как поступает попавший в капкан волк, спиртное поможет хоть немного заглушить неподъемной горою накатившуюся необъятныю тоску.
Служивый моментально сбегал до обоза шедшего сразу же за этапом и через несколько минуту прямоугольная бутылка из толстого зеленого стекла с мутным и вонючим содержимым уже заходила по рукам. Сашка сделал один глоток и передал собрату по несчастью, Тот, глонув положенное, отправил штоф далее, последние капли дрянного сивушного пойла жадно высосал благодетель-солдат и зашвырнул бутылку далек в придорожные кусты. Колонна змеею упорно ползла по длинной грунтовой дороге, скрипел песок под сапогами, мелкая пыль оседала тонким слоем на одежде окрашивая всех путников – арестантов и опекавший их конвой в один грязно-серый цвет. Опять навалилась невероятная печаль, и видимо не только на Сашку, арестанты, почти не сговаривась, сами скинулись и послали за второй бутылкой, затем еще за одной, и еще…
…………………………………………………
Тихий провинциальный городок успокоился быстро, еще утром толпы любопытных и сочувствующих провожали в дальний путь "несчастненьких", насильно забритых на цареву службу, а уже к обеду все затихло и жизнь вошла в прежнее неспешное течение. В уездном дворянском обществе, что собралось вечером во "дворце" городничего местечковый бомонд обсуждал только два основных значительных события. Первое было связано с женой отставного поручика артиллерии, которую случайно при облаве на базаре военные подвергли "возмутительному насилию". Тут общество было единогласно, дескать женщина "сама виноватая", ходить за покупками по рынкам, это удел кухарок и прочих подлых простолюдинок, а не благородных дам. Особенно долго судачили между собой жены офицеров и чиновников, пикантность происшествию придавал тот факт, что с пострадавшей случилась от испуга, что называется "детская болезнь" недержания… ш-ш-ш! Другое происшествие вызвало несомненно больше внимания, благо в отличии от обмочившейся "отставной поручицы" главный герой присутствовал и охотно отвечал на все многочисленные вопросы. Потомственный курляндский дворянин Филипп Карлович Пферд, следовавший в Москву по коммерческой надобности, был ограблен собственными камердинером и кучером. Злодеи обманом завезли бедного немца в сторону от тракта в далекий казенный лес близ деревни Сосновки. И только благодаря исключительному мужеству и маленькому карманному двуствольному пистолету английской работы, храбрый курляндец отстоял свою жизнь и частично имущество в виде дорожного саквояжа. Устрашенные отпором негодяи скрылись вместе с коляской, лошадьми и почти всем оставшимся багажом путешественника. После ограбления почты разбойниками из беглых крестьян в прошлом году это было, пожалуй, самое значимое криминальное событие за последнее время. Местные вдовушки и даже некоторые девицы на выданье с неподдельным интересом рассматривали нового эпического героя: мужчина, что называется еще "в соку", и поговаривают – весьма состоятельный, раз ведет дела солидного европейского торгового дома. Прямо целую канонаду глазками устроили уездные прелестницы, так и стреляют в бедного Филиппа, все уездные кавалеры на время напрочь забыты. Особый восторг у всех собравшихся местных дворян вызвали карманные часы гостя, игравшие каждый час старинный русский гимн "Коль славен Господь в Сионе" и другие мелодии по выбору владельца. Сразу видно, что вот она Европа, это вам не Рязань косопузая, сумели целый оркестр с органом, барабанами и духовыми инструментами засунуть в крохотную металлическую коробочку: восхищению, охам и ахам, не было предела. Что с них темных предков взять, провинция – еще те папуасы, млеют при виде жестяной банки из под заморской кока-колы. Едва отделавшись от назойливого внимания туземцев, Виктор Степанович в свою очередь стал внимательно изучать местное общество. И опять, и снова прав Гоголь, еще как прав, заработал мужик себе на памятник честно. В точности как у классика, толстые чиновники и тощие чиновники. Черные штатские фраки и служебные мундиры суетливых тощих сбились в кучу возле карточных столиков, идет оживленная игра: "Туз… пики… черви…?". Толстые и важные в углу потихоньку и со знанием дела обсуждают различные хитрые финансовые дела. Словно два раздельных мира, две параллельные вселенные. У тощего в три года не остается ни одной "души" за душой, не заложенной в опеку, а у толстого спокойно, глядь – и явился где-нибудь в конце города дом, купленный на имя жены или тещи, потом в другом конце другой дом, потом близ города деревенька появится, а потом и село со всеми прилагающимися угодьями. Наконец толстый, послужив богу и государю, ну и понятное дело себе красивому в первую очередь, заслужив всеобщее уважение и геморрой в придачу, оставляет службу, перебирается "на природу" и становится богатым помещиком. А после него опять тощие наследники спускают, по старому русскому обычаю, "на курьерских" все отцовское достояние. Круговорот вещества или отбросов, кому уж как покажется, в природе нескончаем…
Надо обязательно упомянуть, что женская половина чиновно-помещичего общества гостю из будущего не понравилась, одеты красиво и некоторые даже со вкусом, но вот лица, б-р-р… явно результат вырождения, следствие близкородственных связей и распостраненного в чиновно-дворянской среде алкоголизма. Пожалуй, он себе девок для утех поищет в деревнях среди пейзанок, и для здоровья полезнее, а то тут еще наградят впридачу к "любви" триппером.
Был сразу же объявлен розыск, согласно представленным документам и по приметам со слов хозяина, на вольнонаемного кучера Иоганна Лемке и крепостного крестьянина Алексашку Иванцова. Примерно через три дня стало ясно, что второй злодей уже давно полицией задержан, но к сожалению вернуть движимое имущество законному владельцу невозможно, на него уже наложило свою тяжкую руку российская императорская армия. Любезный городничий посоветовал своему новому курляндскому другу подать в Москве прощение в военное ведомство, на предмет возмещения убытков. За сданного в солдаты раба хозяину причиталось так называемая "рекрутская" квитанция, в пересчете на деньги – верных 800 рублей серебром, а при случае и больше. Желающих переложить на чужие плечи исполнение "почетного долга" в России хватало и в те времена. С учетом почти 20-ти летней службы нижних чинов в строю, в рекрутский набор цена заветной бумажки, дававшей освобождение от призыва, иной раз зашкаливала и за 2000-и рублей все тем же серебром. "Филипп Карлыч", как его прозвали в городе однако пока в Москву уезжать не спешил, квартировал сначала на постоялом дворе, а потом снял приличное чину и дворянскому положению помещение у одной местной недавно овдовевшей купчихи. Складывалось впечатление, что "немец" ждал, когда найдут коляску с остальным похищенным разбойниками вещами. Наивный дурачок, разбойников рано или поздно власти конечно словят, а вот имущество – штука тонкая и очень уж склонная к растрате и пропиванию, что злоумышленники не спустили, то за них утилизируют полицейские служители. Постепенно "пришлый" немец стал в городе своим человеком в кругу местной аристократии – чиновников и офицеров, сие дело нехитрое, если есть на руках "лишние" деньги. Достаточно было проиграть в карты всего лишь 200–300 рублей серебром и еще на столько же примерно спонсировать пьянки с цыганами и вот закономерный результат: "Душка, ты наш Карлыч…" – всеобщее мнение. Теперь курляндского дворянина охотно принимают в каждом приличном и не очень доме. Пришлось правда пожертвовать еще и здоровьем в известной степени, столь любимая провинциальными "джентльменами" жженка – адская смесь рома и спирта, для почек человека, не пившего ранее ничего крепче крепленого пива – безусловно тяжелое испытание. Эпизодически он наведывался с визитами к окрестным сельским помещикам, народ в провинции, как известно простой и гостеприимный, особенно у кого дочки на выданье. В одной из поездок он даже прикупил однажды по случаю крошечную деревушку в пять домов, всего с тремя десятками крепостных душ впридачу. Прежний хозяин был безумно рад столь выгодной сделке, мало того, что имущество заложено, так удалось еще перед продажей почти всех молодых и крепких парней сбыть казне в рекруты. Но ничего, несмотря на явный обман и переплату, курляндец был весьма доволен приобретением, ведь теперь можно набрать из крепостных крестьян собственных дворовых, не прибегая к покупкам рабов на рынке или найму "вольных" в городе, где все слуги, что называется уже "сомнительной нравственности". На первое время новоявленный барин ограничился мальчишкой для услуг, посылок и различной мелкой работы по дому, а так же молодой девкой в качестве горничной или кухарки. Девица Марфа, правда на проверку, оказалась на редкость глупой, годной в основном только для сексуальных развлечений, к коим у Виктора Степановича неожиданно появилась неистребимая тяга. Определенно перемещение во времени благотворно сказалось на физическом состоянии нашего современника, у него даже врожденная близорукость исчезла полностью, а тут еще и словно виагры пуд употребил, просто дикое желание "иметь всех желающих" неожиданно прорезалось. Поэтому обычна картина: пока Петька гремит сковородками на кухне, пытаясь изготовить ужин, или в комнатах метет, или бегает по городу, разносит записки от хозяина, Марфуша занята в в спальне. Там девушка под чутким руководством господина: "Повернись так, да нет по-другому стань, набок дура ложись и задницей ко мне!" осваивает хитрую науку любви – Камасутру. Дело шло на редкость туго, и временами бывшему профессору-историку приходилось прибегать к банальному рукоприкладству. Не осуждайте его, не стоит… по местным меркам он просто исключительный гуманист, так изредка отпустит пинок заснувшему на пороге кухни уставшему за день Петьке и пару-тройку оплеух бестолковой наложнице – разве это наказание, когда кругом в ходу розги и батоги, и не поротого дворового просто невозможно найти? Ведь даже благородные барыни не гнушаются собственноручно избивать в кровь своих горничных и прочих "девок", так им "подлым" и надо, должны угадывать малейшее желание хозяев. "Народ разбойник, вор, русский мужик палку любит!" – вот такое было тогда всеобщее мнение среди так называемой "элиты", ну и секли и били, случалось и убивали иногда случайно. Прошла неделя, другая, еще одна минула… временами казалось, что все шло к тому, что "наш Карлыч" осядет в уезном городе N прочно и навсегда. Поэтому, когда он внезапно засобирался в Москву, местное дворянское общество охватило глубокое уныние – как же так, ведь уже привыкли к "курляндской халяве", к карточным проигрышам и цыганкам? Как же они без такого щедрого спонсора обойдутся? Просто беда…