Страница 27 из 42
Вологодские колокола
Юрию Казакову
В колокольно-березовой Вологде,отдохнув от охоты слегка,мы бродили с товарищем вольные —как два истинно вольных стрелка.После памятной встречи с правительствомв шестьдесят вроде третьем году,удивлялись мы жизни провинции,словно ходикам на ходу.И вошли мы в музей краеведческийпод урчанье пружинных дверей,где был полный покой человеческийиз-за множества стольких зверей.Мы глядели на чудные чучела,на коллекции древних монет,и все то, что в столице нас мучило,постепенно сходило на нет.Думал я – может быть, искупаютсяизверженья вулканные тем,что полезные ископаемыесобираются кем-то затем.Может, было не очень-то вежливо,только нас на последнем шагупривлекла одинокая вешалкав пустовавшем стеклянном шкафу.И старушка, с вязаньем стоявшая,пояснила, как только могла:«Здесь писателя нашего – Яшинафронтовая шинелка была.Сняли нынче-то. Воля господская,а три пули шинелку – насквозь.Свадьбу он описал вологодскую,да начальству, видать, не пришлось».И как будто в дерьме искупались мы,не смотрели мы по сторонам,и полезные ископаемыестали вдруг отвратительны нам.В колокольно-березовой Вологде,где кольчугой ржавеет река,шли со взглядами, в землю вогнанными,два обманчиво-вольных стрелка.Мы взбирались на дряхлые звонницыи глядели, угрюмо куря,на предмет утешения вольницы —запыленные колокола.Они были все так же опасными.Мы молчали, темны и тяжки,и толкали неловкими пальцамиих подвязанные языки.8 октября 1964, ПеределкиноОсобая душа
Нас на шхуне двадцать восемь душ.Мы на двадцать восемь делим куш,а добычи нету – держим шики на двадцать восемь делим пшик.Только между нами, кореша,есть одна особая душа.Рассказал нам знающий еврей:парень был в охране лагерей.Среди нас ни бога, ни судьи.Он теперь матрос второй статьи.Так же, как и мы, белуху бьет.Так же, как и мы, бывает, пьет.Как и все, имеет сундучок,где носки, бельишко, табачок,но у Пьехи – миль пардон! – Эдитпо игле в любом глазу сидит.Шутка с фотографией странна,даже жутковатенька она.Но ведь не живая, а портрет.Как ни уколи, а боли нет.Может, парень и не виноват.Просто дали в руки автомат,вот он там на вышке и стояли, быть может, даже не стрелял.А быть может, он исподтишкахлеб совал упавшему ЗК,не пуская в дело свой приклад…И такие были, говорят.Кто узнает – как он там служил…Вроде бы наград не заслужил,но чертой невидимою онот команды нашей отделен.Как-то были мы навеселе,ну а он стаканом на столевдруг накрыл беднягу прусака,усмехнувшись криво: «Стой, ЗК»!Приподнялся над столом стакан.Побежал счастливый таракан.Но стакан был цепок – не зевал,он то отпускал, то накрывал.Парень тем стаканом – хлоп да хлоптак, что вдруг прошел по всем озноб,и, прервав нечистый странный смех,вырвал у него стакан стармех.Парень заюлил и зашустрил:«Что вы, братцы… Я же так, шутил…»Но молчали хмуро кореша.Что сказать? Особая душа.8 октября 1964, ПеределкиноДеревенский
О чем поскрипывает шхуна?Не может быть, что ни о чем,когда, дыша машиной шумно,несется в сумраке ночном.О чем под скрип ее вздыхаетматрос, едва успев заснуть,и что сейчас ему вздымаеттатуированную грудь?Когда, вторгаясь в тучи косо,елозя, ерзает бизань,во сне усталого матросавдруг прорезается Рязань.И шхуна тросами, снастямискрипит, скрипит ему впотьмахо снеге детства под санями,о кочерыжках на зубах.Он просыпается не в духе.Он пляшет с мрачным криком: «Жги!..»внутри разрезанной белухи,чтобы просалить сапоги.Он от команды в отдаленьемолчит, насуплен и небрит.«В деревню хочется, в деревню…» —он капитану говорит.И вот в избе под образамисидит он, тяжкий и хмельной;и девки жрут его глазами —аж вместе с бляхой ременной.Он складно врет соседской Дуне,что, мол, она – его звезда,но по ночам скрипит о шхунеего рассохлая изба.Уже чуть-чуть побитый мольюна плечи просится бушлат.«Маманька, море тянет, море…» —глаза виновно говорят.И будет он по морю плавать,покуда в море есть вода,и будет Дунька-дура плакать,что не она его звезда.Но, обреченно леденея,со шхуны в море морем сбит:«В деревню хочется… в деревню…» —он перед смертью прохрипит.9 октября 1964, Переделкино