Страница 23 из 42
Береговой припай
Вторые сутки, как рога марала,пушисты мачты – иней лег на них.Вторые сутки мечется «Моряна»среди нагромождений ледяных.Вторые сутки – аж мороз по коже! —сойдя от беззакатности с ума,над нами солнце бешено хохочет,как белая полярная сова.Придется нам теперь забыть про Диксон,и капитан, прихлебывая чай,угрюмо заключает: «Не пробиться.Береговой припай – он есть припай».И шхуна курс меняет… Мы уходим,а там за льдами, синий, как угар,оставленный, с беспомощным укоромвзывает остров криками гагар.Я остров, окруженный льдом. Ты шхуна.Я привстаю. Я слышу голос твой.Пытаешься ты, плача и тоскуя,пройти сквозь мой причал береговой.Но льды вокруг меня остры, как зубья.Ты бьешься грудью бедною своейо скользкие торосы себялюбья,о грязный лед изломанных страстей.Неужто ты пройти ко мне не сможешьсквозь намертво припаянную ложь?Все это оковало меня, смерзлось.Все это от меня не отдерешь.И ощущаю с ужасом провидца,что эта шхуна, может быть, не ты,а это я к себе хочу пробитьсяи натыкаюсь вновь и вновь на льды.И я в переупрямленном упрямстветреща по швам, со льдинами в борьбе,неужто плюну, поверну и сдамсяусталый, не пробившийся к себе?Июль, «Моряна» – 14 августа 1964, МоскваИностранец
…И Меркурий плыл над нами,иностранная звезда.М. СветловНа архангельском причалеиностранные суда,иностранные печали,иностранная судьба.И чернявый, как грачонок,белой ночью до утраплачешь ты, матрос-гречонок,возле статуи Петра.И совсем не иностраннов пыльном сквере городскомты размазываешь страннослезы грязным кулаком.Может быть, обидел шкипер?Может, помер кто в семье?Может, водки лишку выпил?Может, просто не в себе?Что с тобою приключилось?Что с тобой случилось, грек?А с тобою то случилось,что ты тоже человек.И еще тошнее, если,не поняв твоей тоски,кто-то спрашивает – есть либезразмерные носки.И глядишь ты горько-горько,пониманья не ища,на сующего пятеркупрыщеватого хлыща.Но идет, хвативший малость,седобров и меднолиц,словно грек, печалью маясь,с русской шхуны моторист.Моторист садится рядом:«Выпьем, что ли, корешок!» —и ручищею корявоймолча лезет в кожушок.Углубленно, деловитоиз кармана достаетпереводчицу – пол-литру,о скамейку воблой бьет.И сидят, и пьют в молчанье,и глядят, обнявшись, вдальвместе с греческой печальюнаша русская печаль…15 августа 1964, ПеределкиноБаллада о стихотворении «На смерть поэта» и о шефе жандармов
Я представляю страх и обалденье,когда попало в Третье отделенье«На смерть поэта»… Представляю я,как начали все эти гады бегать,на вицмундиры осыпая перхоть,в носы табак спасительный суя.И шеф жандармов – главный идеолог,ругая подчиненных идиотов,надел очки… Дойдя до строк: «Но есть,есть божий суд, наперсники разврата…»,он, вздрогнув, огляделся вороватои побоялся еще раз прочесть.Уже давно докладец был состряпани на Кавказ М. Лермонтов запрятан,но Бенкендорф с тех пор утратил сон.Во время всей бодяги царедворской,приемов, заседаний, церемоний«Есть божий суд…» – в смятенье слышал он.«Есть божий суд…» – метель ревела в окна.«Есть божий суд…» – весной стонала Волгав раздольях исстрадавшихся степных.«Есть божий суд…» – кандальники бренчали.«Есть божий суд…» – безмолвствуя, кричалиглаза скидавших шапки крепостных.И шеф, трясясь от страха водянисто,украдкой превратился в атеиста.Шеф посещал молебны, как всегда,с приятцей размышляя в кабинете,что все же бога нет на белом свете,а значит, нет и божьего суда.Но вечно – надо всеми подлецами,жандармами, придворными льстецами,которые бесчинствуют и лгут,звучит с неумолимостью набата:«Есть божий суд, наперсники разврата!»,и суд поэта – это божий суд.16–17 августа 1964Качка
Качка! Обалдевшие инструкции срываются с гвоздей,о башку «Спидола» стукается вместе с Дорис Дэй.Борщ, на камбузе томящийся, взвивается, плеща, —к потолку прилип дымящийся лист лавровый из борща.Качка! Уцепиться бы руками за кустарник, за траву.Травит юнга. Травит штурман. Травит боцман. Я травлю.Волны словно волкодавы… Ты такой, двадцатый век!Вправо-влево, влево-вправо, вверх-вниз, вниз-вверх…Качка! Все инструкции разбиты, все портреты тоже – вдрызг.Лица мертвенны, испиты, под кормой – крысиный визг,а вокруг сплошная каша, только крики на ветру,только качка, качка, качка, только мерзостно во рту.Качка… Бочка прыгает по палубе, бросаясь на людей.Эх, ребята, и попали мы, а все же – не робей.Вылезайте из кают, а не то нам всем каюк.Качка…А глаза у гарпунера, чумового горлодера,напряглись и чуб – торчком.Молча сделав знак матросам,к бочке мечущейся с тросомподбирается бочком.И бросается, что кошка,рассекая толчею,ибо знает, сволочь-качка, философию твою.Шкурой вызубрил он, рыжий, навсегда в башку вдолбя:или ты на бочку прыгнешь,или бочка — на тебя.Качка! А бочка смирная лежит и не блажит.Качка! Погода ясная от нас не убежит.Качка! Пусть мы закачаны, и пусть в глазах темно,перекачаем тебя, качка, все равно…22 августа 1964, МоскваСтихотворение «Качка» было передано по всесоюзному телевидению на следующий день после снятия Хрущева на октябрьском пленуме, хотя было написано и прочитано на поэтическом вечере до этого. Разразился скандал, и после этого мне долго не давали выступать на телевидении. Стихотворение попало в «черный список» цензуры. Было напечатано под другим названием «Баллада о бочке» в 1967 году в журнале «Звезда Востока». Весь гонорар номера предназначался жертвам ташкентского землетрясения. Редактор получил строгий выговор. Следующий раз было напечатано лишь в иркутской книжке «Я сибирской породы» в 1971 году, за что редактор тоже получил выговор.