Страница 21 из 42
Председателев сын
У Кубенского озера,у зыбучих болот:«Не хочу быть колхозником!» —Санька ревом ревет.Он, из курточки выросший,белобрыс, конопат,а в руках его – вырезка,и на ней – космонавт.На избенку с геранямисмотрит взглядом косым,отгорожен Гагариным,председателев сын.…Не будя его, до светупредседатель встаети скрипучими доскамипо деревне идет.В двери, наглухо запертые,кнутовищем долбит,и колхозники заспанныецедят: «Вот езуит!..»Он долбит обалдительно,не щадя никого.Прозывают «Будильником»на деревне его.Но он будит, не сетуя,востроносый, худой,белобрысый, и с этогоне поймешь – где седой.Вдоль Кубенского озера,вдоль зыбучих болотк ожидающей озимипредседатель идет.С давней грустью запрятаннойон глядит сквозь кустына кресты своих прадедови на дедов кресты.Все народ хлебопашескийповаленые[1] здесь,и ему либо кажется,либо так оно есть,что, давно уж истлевшие,из усталых костейнам родят они хлебушкокак при жизни своей.Ну, а ежели выдалисьнедородные дни,знать, за что-то обиделисьна потомков они.И стоят элеваторы,холодны и пусты,над землею подъятые,словно божьи персты.И советуют праведно,чтобы в горе не быть,словно деды и прадеды,за землею ходить.Вдаль по лужам, колдобинампредседатель идет.«Не хочу быть колхозником!»за спиною гудёт.Председатель, понурившись,щупловат, невысок,расправляет погнувшийсяна ветру колосок.Терпеливо, несильнои с любовью такой,словно это Россиюрасправляет рукой…А в избе – среди космоса,среди лунных равниндремлет рядышком с кошкоюпредседателев сын.Бредит звездною славою,всем собой вдалеке,и горбушка шершаваяу него в кулаке.10 июля 1964, «Моряна»Катер связи
Не начиналась навигацияи ожидалась много позже,а письма с просьбами, наказамилежали грудою на почте.А там рыбацкие каракулиуплыть напрасно порывались,корили, жаловались, плакали,в любви неловко признавались.Напрасно лайки перед волнами,глазами рыская в тумане,на днищах лодок перевернутыхлежали серыми холмами.Но, словно призрак, что пригрезилсяв томительном однообразье,седыми мачтами прорезалсяобледенелый катер связи.Он был заезженный, замурзанный,но для рыбацкого селеньязвучало самой лучшей музыкойего простудное сипенье.И, нам конец на берег выкинув,таскали молча, деловитоматросы, мрачные, как викинги,в мешках дерюжных души чьи-то.И катер вновь пошел намаянно,бортами льды ломая трудно,а я среди мешков наваленныхлежал в его промозглом трюме.Я всею мечущейся совестьюответ выискивал в мученье:«А что же я такое, собственно,и в чем мое предназначенье?Неужто я – лодчонка утлаяи, словно волны, катят страсти,швыряясь мной?» Но голос внутренниймне отвечал: «Ты – катер связи.Спеши волнами разъяренными,тяжелый от обледененья,меж всеми, льдом разъединеннымии ждущими объединенья.Еще начала навигациипридется ждать, пожалуй, долго,но ты неси огни негаснущиесоединительного долга.И пенной жизнью, как Печорою,сквозь все и льдины и норд-вестывези в себе мешки почтовые,где безнадежность и надежды.Но помни, свой гудок надсаживая,что, лишь утихнут непогоды,пройдут водой, уже не страшною,взаправдашние пароходы.И рыбаки, привстав над барками,на них смотреть, любуясь, будути под гудки, холено-бархатные,твой сиплый голос позабудут.Но ты, пропахший рыбой, ворванью,не опускай понуро снасти.Ты свое дело сделал вовремя —и счастлив будь. Ты – катер связи».Так говорил мой голос внутренний,внушая чувство вещей ноши,и был я весь какой-то утреннийсреди печорской белой ночи.Я не раздумывал завистливопро чью-то жизнь среди почета,а был я счастлив, что зависелои от меня на свете что-то.И сам, накрытый чьей-то шубою,я был от столького зависим,и, как письмо от Ваньки Жукова,дремал на грудах прочих писем.11 июля 1964, «Моряна»вернуться1
Так на Севере народ называет умерших.