Страница 20 из 42
Береза
Он промазал, охотник, он выругался,гильзу теплую в снег отряхнул,а по веткам разбуженным двигался,колыхая сосульки, гул.И береза с корою простреленной,расколдованное дитя,вся покачивалась, вся посверкивала,вся потягивалась, хрустя.И томилась испугом невысказанным,будто он, прикоснувшись ко лбу,разбудил поцелуем — не выстрелом,как царевну в хрустальном гробу.И охотник от чуда возникшегодаже вымолвить слова не мог.От дробинок его, в ствол вонзившихся,брызнул, брызнул березовый сок.И охотник, забыв об измотанности,вдруг припал пересохшей душой,словно к собственной давешней молодости,к бьющей молодости чужой.Зубы сладко ломило от холода,и у ног задремало ружье…Так поила береза охотника,позабыв, что он ранил ее.1964Долгие крики
Ю. Казакову
Дремлет избушка на том берегу.Лошадь белеет на темном лугу.Криком кричу и стреляю, стреляю,а разбудить никого не могу.Хоть бы им выстрелы ветер донес,хоть бы услышал какой-нибудь пес!Спят как убитые… «Долгие крики» —так называется перевоз.Голос мой в залах гремел, как набат,плошади тряс его мощный раскат,а дотянуться до этой избушкии пробудить ее – он слабоват.И для крестьян, что, устало дыша,спят, словно пашут, спят не спеша,так же неслышен мой голос, как будтошелесты сосен и шум камыша.Что ж ты, оратор, что ж ты, пророк?Ты растерялся, промок и продрог.Кончились пули. Сорван твой голос.Дождь заливает твой костерок.Но не тужи, что обидно до слез.Можно о стольком додумать всерьез.Времени много. «Долгие крики» —так называется перевоз.7 июля, 1964, «Моряна»Самокрутки
В рыбацком домике, заложенныеза перекошенный буфет,как фонд особый козьеножечныйлежат газеты прежних лет.А там агентов тайных множество,там – отравители-врачи.Клопы, ползя по строчкам, ежатсяи тараканы-усачи.Рыбак вернется в пору позднюю.Он хватит кваса полковшаи в чью-то речь, такую грозную,махру насыплет не спеша.И, сочиняя самокруточку,невозмутимо деловит,он речь свернет в тугую трубочкуи аккуратно послюнит.А что там в ней – ему до лешего! —и так устал за день-деньской…Огня каемочка алеющаястроку съедает за строкой.А рыбаку денек бы солнечный,да ветер в парус, да улов.И желтый ноготь с блесткой семужнойсбивает пепел бывших слов.А вечерами над Печороюгорят цигарок огоньки,и, непогодой удрученные,сидят и курят рыбаки.И восхваленья, обличения,статей, стихов забытый хлам,как будто по предназначению,восходят дымом к облакам.А где-то снова кто-то мается,чтоб вышли новости чуть свет,и в самолетах мчатся матрицыдавно известных всем газет.Ну а кисетики истертыешуршат до самых петухов…Вовсю работает историяна самокрутки рыбаков.7 июля 1964, «Моряна»Тяга вальдшнепов
Приготовь двустволку и взгляни:вытянув тебе навстречу клюв,вылетает вальдшнеп из луны,крыльями ее перечеркнув.Вот летит он, хоркая, хрипя.Но скажи, ты знаешь, отчеготянет его, тянет на тебя,а твою двустволку – на него?Он летит, и счастлив его крик.Ты, дрожа, к двустволке приник.Он – твой безоружный двойник.Ты – его бескрылый двойник.Разве ты бескрылость возместишьвыстрелом в крылатость? Дробь хлестнет,но ведь это сам ты летишь,это сам себя стреляешь влет…7 июля 1964, «Моряна»Совершенство
Тянет ветром свежо и студено.Пахнет мокрой сосною крыльцо.И потягивается освобожденноутка, вылепившая яйцо.И глядит непорочною девой,возложив, как ей бог начертал,совершенство округлости белойна соломенный пьедестал.А над грязной дорогой подталой,над зацвелыми крышами избсовершенство округлости алойподнимается медленно ввысь.И дымится почти бестелесно,все пронизанное зарей,совершенство весеннего леса,словно выдох земли – над землей.Не запальчивых форм новомодностьи не формы, что взяты взаймы, —совершенство есть просто природность,совершенство есть выдох земли.Не казнись, что вторично искусство,что ему отражать сужденои что так несвободно и скуднопо сравненью с природой оно.Избегая покорности гриму,ты в искусстве себе покорисьи спокойно и неповторимовсей природностью в нем повторись.Повторись – как природы творенье,над колодцем склонившись лицом,поднимает свое повтореньеиз глубин, окольцованных льдом.9 июля 1964, «Моряна»