Страница 13 из 42
Олёнины ноги
Бабушка Олёна,слышишь, как повсюдубьет весна-гуленав черепки посуду,как захмелела сойкас березового сокаи над избой твоейпоет, что соловей?Ты на лес, на реченькупосмотреть сходи…Что глядишь невеселона ноги свои?И ночами белымиголосом-ручьемс ними, ослабелыми,говоришь о чем?«Ноженьки мои, ноженьки,что же вы так болите?Что же вы в белые ноченькиснова бежать не велите?«Лодочки» в пляске навастривая,вы каблуки сбивали,и сапоги наваксенныеза вами не успевали.Вы торопились бо́сымив лес по заросшей тропочке,посеребренные росами,вздрагивая по дролечке.И под рассохлой лодкою,где муравьи да кузнечики,гладил он вас, мои легкие,ровные, словно свечечки.Ноженьки мои, ноженьки,кроме гулянок с гармошкой,знали вы тяжкие ношеньки —ведра, мешки с картошкой.Все я на вас – то с тряпкою,то с чугунком, то с вилами,то с топором, то с тяпкою, —вот вы и стали остылыми.На вас я полола-выкашивала,мыкалась в снег и в дождик;на вас я в себе вынашивалаосьмнадцать сынов и дочек.Ни одного не выскоблила, —мы ведь не городские.Всех я их к сроку вызволила,всех отдала России.Всех я учиться заставила.«Вникайте!» – им повторяла.На ноги их поставила,ну а свои потеряла.Вот и не вижу солнышка…Если б вы, ноженьки, ожили!Куда же ушла ваша силушка,ноженьки мои, ноженьки?!»Бабушка Олёна,я плачу — не смотри.Но слышишь: исступленнотокуют глухари.И над рекою Вологдойбежит, бежит под токнад льдами и над волнамидевчонка с ноготок.Бежит, как зачумленная,к незнаемой любви…У нее, Олёна,ноги твои!От восторга рушатсяложи и галерки.Балерина русскаятанцует в Нью-Йорке.Сколько в ней полета,буйства в крови!..У нее, Олёна,ноги твои!Не привык я горбиться —гордость уберег.И меня горестине собьют с ног.Сдюжу несклоненнов любые бои…У меня, Олёна,ноги твои!2 июля 1963, ГульрипшГлухариный ток
Охота – это вовсе не охота,а что – я сам не знаю. Это что-то,чего не можем сами мы постичь,и, сколько бы мы книжек ни вкусили, —во всей его мятущести и силезовет нас предков первобытный клич.От мелких драк, от перебранок постныхбеги в леса на глухариный подслух,пружинно сжавшись, в темноте замри,вбирай в себя все шорохи и скрипы,всех птиц журчанья, щелканья и всхлипы,все вздрагиванья неба и земли.Потом начнет надмирье освещаться,как будто чем-то тайно освящаться,и – как по табакерке ноготок —из-за ветвей, темнеющих разлапои чуть уже алеющих, раздастсясначала робко, тоненько: «Ток-ток!»«Ток-ток!» – и первый шаг, такой же робкий.«Ток-ток!» – и шаг второй, уже широкий.«Ток-ток!» – и напролом сквозь бурелом.«Ток-ток!» – через кусты, как в сумасшествье.«Ток-ток!» – упал и замираешь вместес не видимым тобою глухарем.Но вновь: «Ток-ток!» – и вновь под хруст и шелест,проваливаясь в прелую замшелость,не утирая кровь от комарья,как будто там отчаянно токуети по тебе оторванно тоскуеттвое непознаваемое «я».Уже ты видишь, видишь на полянев просветах сосен темное пыланье.Прыжок, и – леса гордый государь —перед тобой, в оранжевое врублен,сгибая ветку, отливая углем,как черный месяц, светится глухарь.Он хрюкает, хвостище распускает,свистящее шипенье испускает,поводит шеей, сам себя ласкаети воспевает существо свое.А ты стоишь, не зная, что с ним делать…Само в руках твоих похолоделыхдрожаще поднимается ружье.А он – он замечать ружья не хочет.Он в судорогах сладостных пророчит.Он ерзает, бормочет. В нем клокочетприроды захлебнувшийся избыв.А ты стреляешь, – и такое чувство,когда стреляешь, словно это чудоты можешь сохранить, его убив.Так нас кидают крови нашей гулына зов любви. Кидают в чьи-то губы,чтоб ими безраздельно обладать.Но сохранить любовь хотим впустую.Вторгаясь в сущность таинства святую,его мы можем только убивать.Так нас кидает бешеная тягаи к вам, холсты, и глина, и бумага,чтоб сохранить природы красоту.Рисуем, лепим или воспеваем —мы лишь природу этим убиваем.И от потуг бессильных мы в поту.И что же ты, удачливый охотник,невесел, словно пойманный охальник,когда, спускаясь по песку к реке,передвигаешь сапоги в молчаньес бессмысленным ружьишком за плечамии с убиенным таинством в руке?!9 июля 1963. Гульрипш