Страница 12 из 42
Изба
И вновь рыбацкая избаменя впустила ночью позднейи сразу стала так близка,как та, где по полу я ползал.Я потихоньку лег в углу,как бы в моем углу извечном,на шатком, щелистом полу,мне до шершавинки известном.Рыбак уже храпел вовсю.Взобрались дети на полати,держа в зубенках на весуеще горячие оладьи.И лишь хозяйка не легла.Она то мыла, то скоблила.Ухват, метла или игла —в руках все время что-то было.Печору, видно, проняло —Печора ухала взбурленно.«Дурит…» – хозяйка про неесказала, будто про буренку.В коптилку тусклую дохнув,хозяйка вышла. Мгла обстала.А за стеною – «хлюп да хлюп!» —стирать хозяйка в кухне стала.Кряхтели ходики в ночи —они историю влачили.Светились белые лучисвеженащепленной лучины.И, удивляясь и боясь,из темноты неприрученносветились восемь детских глаз,как восемь брызг твоих, Печора.С полатей головы склоня,из невозможно дальней даличетыре маленьких меняза мною, взрослым, наблюдали.Чуть шевеля углами губ,лежал я, спящим притворившись,и вдруг затихло «хлюп да хлюп!» —и дверь чуть-чуть приотворилась.И ощутил я в тишинесквозь ту притворную дремотусыздетства памятное мнеприкосновение чего-то.Тулуп – а это был тулуп —облег меня лохмато, жарко,а в кухне снова – «хлюп да хлюп!» —стирать хозяйка продолжала.Сновали руки взад-впередв пеленках, простынях и робахпод всех страстей круговорот,под мировых событий рокот.И не один, должно быть, хлюстсейчас в бессмертье лез, кривляясь,но только это «хлюп да хлюп!»бессмертным, в сущности, являлось.И ощущение судьбыв меня входило многолюднокак ощущение избы,где миллионам женщин трудно,где из неведомого дня,им полноправно обладая,мильоны маленьких меняза мною, взрослым, наблюдают.17–28 июня 1963, Гульрипш«Ах, как ты, речь моя, слаба…»
Ах, как ты, речь моя, слаба!Ах, как никчемны, непричемны,как непросторны все словаперед просторами Печоры!Вот над прыжками оленят,последним снегом окропленные,на север лебеди летят,как будто льдины окрыленные.Печора плещется, дразня:«Ну что ты плачешься сопливо?Боишься, что ли, ты меня?Шагни ко мне, шагни с обрыва».И я в Печору прыгнул так,легко забыв про все былое,как сиганул Иван-дуракв котел с кипящею смолою,чтоб выйти гордым силачом,в кафтане новеньком, посмеиваясь,и вновь поигрывать плечом:«А ну, опричники, померяйтесь!»30 июня 1963, Гульрипш«Какая чертовая сила…»
Какая чертовая сила,какая чертовая страстьменя вела и возносилаи не давала мне упасть?И отчего во мне не стихнула,и отчего во мне не сгинуламоя веселая настыринка,моя веселая несгибинка?А оттого, что я рожденв стране, для хлипких не пригодной,и от рожденья награжденее людьми, ее природой.В России все моя родня,и нет, наверно, ни избы в ней,где бы не приняли меняс участьем, с лаской неизбывной.Я счастлив долею почетной,моей спасительною ладанкой,что на Печоре я печорскийи что на Ладоге я ладожский.И пусть я, птица перелетная,мечусь по всей России, мучаясь, —всегда Россия перельет в менясвою спокойную могучесть.30 июня 1963, ГульрипшПро Тыко Вылку
Запрятав хитрую ухмылку,я расскажу про Тыко Вылку.Быть может, малость я навру,но не хочу я с тем считаться,что стал он темой диссертаций.Мне это все – не по нутру.Ведь, между прочим, эта темаимела – черт их взял бы! – телопорядка сотни килограмм.Песцов и рыбу продавала,оленей в карты продувала,унты, бывало, пропивалаи, мажа холст, не придавалазначенья тонким колерам.Все восторгались с жалким пискомим – первым ненцем-живописцем,а он себя не раздувал,и безо всяческих загадокон рисовал закат – закатоми море – морем рисовал.Был каждый глаз у Тыко Вылки,как будто щелка у копилки.Но он копил, как скряга хмур,не медь потертую влияний,а блики северных сияний,а блестки рыбьих одеянийи переливы нерпьих шкур.«Когда вы это все учтете?» —искусствоведческие тетивнушали ищущим юнцам.«Из вас художников не выйдет.Вот он – рисует все, как видит…К нему на выучку бы вам!»Ему начальник раймасштаба,толстяк, грудастый, словно баба,который был известный гад,сказал: «Оплатим все по форме…Отобрази меня на фонеоленеводческих бригад.Ты отрази и поголовье,и лица, полные здоровья,и трудовой задор, и пыл,но чтобы все в натуре вышло!»«Начальник, я пишу, как вижу…»И Вылка к делу приступил.Он, в краски вкладывая нежность,изобразил оленей, ненцев,и – будь что будет, все равно! —как завершенье, на картинес размаху шлепнул посрединебольшое грязное пятно!То был для Вылки очень странныйприем – по сущности, абстрактный,а в то же время сочный, страстный,реалистический мазок.Смеялись ненцы и олени,и лишь начальник в изумленье,сочтя все это за глумленье,никак узнать себя не мог.И я восславлю Тыко Вылку!Пускай он ложку или вилкудержать как надо не умел —зато он кисть держал как надо,зато себя держал как надо!Вот редкость – гордость он имел.1 июля 1963, Гульрипш