Страница 29 из 133
***
Улица начинала слабо поигрывать огнями — день, проведённый в замке с учителем на всяких заседаниях и советах, начинал клониться к вечеру. На самом деле, ничего нового они так и не узнали: старики-советники всё так же ратовали против необдуманных военных и политических действий, потрясая кулаками и отъевшимися животами, учитель пытался их переубедить, а Теровин только сидел, скрестив руки, и посматривал то на одну сторону конфликта, то на другую, сощурив глаза и выпятив подбородок. Энью с удовольствием подумал, что единственным плюсом будущей войны станет исчезновение с лица земли этого кабинета вместе почти со всеми его здешними обитателями. Теровин ему импонировал: недостаточно старый, чтобы руководить замком, и достаточно молодой, чтобы принимать взвешенные решения, даже приправленные его собственными заморочками. Он только наблюдал, почти не вмешиваясь в перепалку, изредка давая свои комментарии, которые, кстати, всегда приходились к месту. Это замечал и старик Левард, но их взаимоотношения портила ненависть лорда к таким, как он.
Рядом пронёсся отряд всадников на взмыленных лошадях — человек десять — явные вестники будущих сражений. «Либо подкрепление, либо плохие вести», — подумал Энью, заблаговременно отходя в сторону, чтобы не попасть под копыта. Где-то далеко громко и по-своему тревожно прогремел колокол ратуши, заглушая уличный шум и возню, приглушая тона цветов и звуков, так внезапно заполонивших всё пространство вокруг. Левард сощурил глаза от яркого света одного из фонарей и зевнул, прикрывая рот отворотом плаща, уставший от бесконечных споров и оскорблений. Энью жизнерадостно исследовал лавочки и уличные заведения, заглядывая то в окна, то в двери, примечая всё необычное, но чаще всего не находил ничего, удовлетворяющего его интерес. Место, где остановились на ночь, они узнали не сразу — настолько изменила его вечерняя суматоха: чтобы войти, пришлось протискиваться через толпу донельзя нетрезвых личностей, то и дело ругающихся и отхлёбывающих из своих кружек так резко, что проходящий мимо в этой гуще человек неизменно отхватывал локтём либо этой же кружкой по голове. Конечно, после этого непременно развязывалась драка, делающая эту и без того мерзкую вакханалию сущим адом. Энн поморщилась от запаха алкоголя и поспешила прикрыть нос платком, закашлявшись от накатывавшего зловония. Внутри всё обстояло не лучше: к ещё утром вымытым полам прилипали подошвы ботинок, столы и стулья были заляпаны пивом и остатками еды, кое-где валялись груды обглоданных костей, превращая бывшее уютным заведение в рассадник самых худших человеческих пороков. Энью всеми фибрами чувствовал энергию — ауру громкости и глупости, пронизывающую таверну насквозь, казалось, создающую единый, по частичке собранный с каждого стола, образ язвенно-серой вязкой массы, засасывающей в пьянство и похоть каждого, кто только коснётся пропитанного жиром пола. И именно поэтому такое место было просто идеальным источником местных сплетен и слухов, рассказанных заплетающимися языками на пьяную голову. Они заняли крайний, первый освободившийся столик, как только хозяин, мирно поприветствовавший их улыбкой и поклоном головы, оттащил оттуда парня, теперь безжизненно висевшего у него на руках. Энью, прежде чем сесть, несколько минут смахивал салфеткой грязь со своего стула и участка стола, гневно посматривая на устроившего бардак пьяницу, и только потом заметил, что ни Энн, ни учитель не обратили на это никакого внимания.
***
Рансу Пэй осушил четвёртую кружку и с грохотом опустил её на стол, громко и натужно выдохнув. Он сидел один в самом центре, окружённый снующими слишком быстро, так, что кружилась голова, туда-сюда пьяными и весёлыми лицами. Но к нему уже давно никто не подсаживался, с тех пор, как он чуть не пришиб стулом одного постояльца. Ходили слухи, что старик Рансу не пьянеет, но, конечно, это были просто слова. Сегодня Пэй выглядел совсем неважно: тёмные с проседью волосы совсем растрепались, спадая на лоб и глаза, и он иногда слабым дыханием сдувал их, чтобы осилить очередную порцию, еле двигая руками от похмелья. Когда он закрывал глаза, то чувствовал, как падает во что-то вроде колодца или норы — там было сыро, много земли, он часто задевал руками, пытался схватиться за камни, корни, пожухлые опадающие листья, отливающие жёлтым в свете убегающего где-то высоко верху за горизонт солнца, но каждый раз скатывался всё ниже, срывая кожу, выбивая зубы и ногти, ломая старческие кости. Рядом с ним тянулись в пустоту позади жёлтые от выпитого алкоголя, ребристые линии воспоминаний. Он хватался за них, тащил, кидал обратно в себя, пытался хоть чем-то заполнить разросшуюся, выползающую наружу тёмно-фиолетовую пустоту, но верёвки не поддавались, не рвались, то и дело убегая от него куда-то вбок, а он не могу повернуть головы, выпивая литр за литром не в силах остановиться. Напиток терзал его внутренности, вызывая ещё большие страдания, но Пэю казалось, что прекратись боль — и не станет его, не останется ничего, кроме пыли от его одежды, прилипшей к стулу, как бабочка к паутине. Где-то вдалеке, за пеленой, прикрывшей его зрачки, смеялись, веселились, разговаривали, обсуждали, бранились, ссорились люди — живые люди, не познавшие ни боли, ни страха, ни ненависти, ни смертельной тоски.
— …А слышал, что творится на юге? Там дела совсем плохи! — лепетал молодой голос где-то позади, — Армия выступила к границе, да толку-то? Сметут их к чёртовой матери, как уже было сто раз… Проворонили страну, а?
Его сын погиб. Месяц назад пришло известие, что случайно нашли его тело после стольких бесплодных поисков. Рансу Пэй помнил, как прощался, как целовал в лоб, обнимал, жал руку до посинения и говорил что-то невнятное, что запомнили, может, только ветер да облака. Ещё наделся тогда, что жизнь налаживается, что смогут накопить на нормальное жильё, с их-то трудолюбием и упорством. Невеста сына давно вышла за другого, а он всё не возвращался — сражался неясно за что, стрелял из своего красивого длинного лука по бесчисленным вражеским ордам, угрожающим разрушить его, старика, покосившуюся бревенчатую избу на самой окраине, где из имущества только печь да утварь. Пэй не помнил, чем занялся тогда, но полностью отдал себя работе, оставляя ей дурацкие, недостойные мысли. Он всегда считал, что с любой трудностью можно справиться самому, без помощи посторонних и тем более без помощи алкоголя. Первый раз он выпил совсем недавно.