Страница 5 из 20
Вместе с другими родителями и дедушками-бабушками мы просочились за кованые ворота; старшие попутно выдавали наказы по-китайски: «Веди себя как следует. Слушай воспитателя. Ешь овощи».
В «Сун Цин Лин» детей делили на четыре возрастные категории – «ясли», «младшая», «средняя» и «старшая» – и, далее, на нумерованные группы. Итого получалось двадцать групп с детьми в возрасте от двух до шести. Рэйни предстояло провести год в младшей группе № 4.
Родители и дедушки с бабушками в четыре-пять слоев толпились у входа в комнату группы. Над их головами я увидела лицо учительницы Чэнь, старшего педагога младшей группы № 4. У нее были пожелтевшие зубы с черными отметинами, и даже ее улыбка не давала мне отвлечься от этих черных точек. Я учуяла, что нрава она крутого.
Сегодня Чэнь была дружелюбна, гладила детей по головам и мирно здоровалась с родителями на китайском или шанхайском: «Добро пожаловать! Хорошо ли прошло лето?» Она ловила на лету, на каком языке обратиться. Дети вели себя спокойно и смирно, кивали или приветственно чирикали.
В Китае приходится не столько двигаться вперед, сколько позволять толпе себя нести. Нас постепенно подтащили к дверному проему, Рэйни вцеплялся мне в руку все крепче. Родители сдавали назад, и мы наконец очутились в самых дверях перед учительницей Чэнь. Я кивнула ей, поправила на Рэйни рубашку и напутственно погладила по голове.
– Мы тебя любим, Рэйни. Увидимся после садика.
– Нет! Не бросайте меня, – сказал Рэйни по-английски, отчаянно вскидывая на меня взгляд, пока мы с Робом намеревались убраться к лестнице. – Не бросайте меня здесь. – Полились слезы. Я боком подалась к выходу, и тут Рэйни стремительно перешел в горизонтальное положение, бросившись к моим щиколоткам.
– Мы сегодня вернемся, – сказала я, глядя Рэйни на затылок, пытаясь сохранять спокойствие. – Тебе в садике будет весело – ты посмотри, сколько игрушек! – Я огляделась. С потолка на равных расстояниях друг от друга свисали бледно-зеленые гирлянды, а у дальней стены красовались бумажные тарелки с нарезанными из бумаги цветочными лепестками. Рисунки, выполненные прошлогодними воспитанниками, все еще украшали стены; я заметила, что все яблони на картинках были раскрашены одинаково: штрихи разных оттенков зеленого, бурого и красного.
– Иди поешь. Будь хорошим мальчиком. Тинхуа, – сказала учительница Чэнь. – Слушай, что тебе говорят. – Таков был приказ, которого нельзя ослушаться, и он станет основой здешней жизни Рэйни.
– Не-е-ет!!! – заревел сын, обращаясь к моим щиколоткам, а родители-китайцы наблюдали за этим с большим интересом. Их-то дети помалкивали, держались смирно и заходили в комнату, выпрямив спины. – Не уходите. Не бросайте меня! – вопил Рэйни. Роб склонился к нему, отцепил его руки от меня и внес его в комнату. Усадил нашего тридцатифунтового мальчика поближе к игрушечной кухне, развернулся и ринулся к выходу; за столиками сидели несколько детей, молча пили молоко и жевали сахарное печенье – печенье в восемь утра? – поглядывая на нас с любопытством.
Мы с Робом протолкались через строй родителей и детей и сбежали вниз по лестнице; остановились, лишь оказавшись вне видимости. Я навострила уши, надеясь услышать тишину: такая чуткость знакома любому родителю, сдающему ребенка в ясли или садик.
Рэйни все еще ревел. Мы послушали с полминуты, и я вдруг заметила, что скрежещу зубами. Роб обернулся ко мне.
– Добро пожаловать в «Сун Цин Лин», – сказал он с неуверенной улыбкой. Взял меня за руку, и мы направились к воротам.
После второго дня в садике Рэйни докладывал. Четыре раза ему в рот совали яйцо. Сам он его туда не клал – эта самая ненавистная ему еда пролезла между зубов посредством руки устрашающей учительницы Чэнь.
– Она мне это сунула, – сказал Рэйни, разинул рот и показал пальцем.
– А дальше что? – спросила я.
– Я заплакал и выплюнул.
– А потом?
– Она опять, – сказал Рэйни. Мы шли домой по людному тротуару, забитому пешеходами и уставленному торговыми лотками с овощами. Рэйни ткнул локтем в зад пожилой китаянке, шедшей впереди, уверенно протолкался вперед и занял освободившееся место. Наш малыш работал локтями не хуже местных.
– И? – выпытывала я.
– Я плакал дальше и выплюнул опять, – ответил он. Я вытянула из него всю историю до конца: учительница Чэнь запихивала ему яйцо в рот четыре раза, и в последний раз Рэйни его проглотил. Я впитывала новость о том, что моего ребенка кормят в саду насильно, а вокруг грохотал Китай: вопили со своих трехколесных тележек торговцы помидорами, где-то на середине соседнего проулка скрипел турникет, гудели такси.
У нас дома пищевые баталии заканчивались воплями и истериками. Рэйни предпочитал голодать, чем пробовать что угодно новенькое. Когда я взялась познакомить его с пареной капустой (из которой выложила у него в тарелке динозавра), он так бесновался, что отколол себе кусочек зуба о пол.
– Почему ты съел яйцо? – спросила я.
– Я больше не хочу разговаривать.
Позднее я отправила СМС своей американской подруге, яростно двигая большими пальцами по клавиатуре: «Кажется, Рэйни в садике насильно накормили яйцом».
Подруга ответила молниеносно: «По-моему, суровая дисциплина китайского образования подавляет… Мэри Поппинс ты там не найдешь. Но принуждение умного, свободомыслящего ребенка есть яйцо – это тревожно». Ее дети ходили в Шанхае в международный детсад.
Я решила, что поговорю об этом с учительницей Чэнь, когда в следующий раз приду за Рэйни. Я не полностью доверяла докладу своего трехлетки о том, что произошло, и подумала, что вот и будет у меня отличный повод проявить себя как заинтересованного приверженного родителя. Назавтра я ждала в толпе – в основном среди матерей и бабушек с дедушками – у дверей комнаты и тянула шею над родительскими головами. Увидела три десятка детей, сидевших на крохотных стульчиках идеальной подковой вокруг учительницы. Рэйни сидел – сидел! – на третьем стуле с краю. Дома его едва угомонишь, и я видела, что и тут ему непросто. Все конечности двигались – локти, руки, ноги, стопы. Он походил на неугомонную гусеницу, которую пригвоздили посередке, а концы при этом не находят себе покоя, но Рэйни все равно не покидал своего места. Вытянув шею к двери, как и все остальные дети, ожидавшие родителей, Рэйни наконец засек меня. Учительница тоже заметила меня и выкликнула его имя. Рэйни вскочил со стула и рванул ко мне. Детей называли одного за другим, родители отходили, и наконец я смогла подобраться к учительнице Чэнь. Рэйни стискивал мне руку.
– Добрый вечер, учитель Чэнь, – проговорила я. – Мы очень рады началу года.
– Хорошо, это хорошо, – ответила Чэнь.
– Как у Рэйни дела?
– Хорошо, – ответила Чэнь и кивнула.
– Я бы хотела спросить у вас кое о чем. Рэйни дома яйца не ест, но сказал мне, что в садике поел. Рэйни их кто-то заталкивал в рот?
– Да, – ответила она, никак не обороняясь. Сердце у меня екнуло, и все планы на непринужденную беседу испарились. Я ринулась вперед.
– Правда? И кто же?
– Я, – ответила Чэнь.
– О! А! Мы бы предпочли, чтоб вы не заставляли Рэйни есть то, что ему не нравится. Нам, иностранцам… мы такие методы не применяем, – сказала я, а учительница Чэнь переминалась с ноги на ногу и смотрела куда-то мимо меня. – Мы такие силовые методы в Америке не применяем, – повторила я.
– Да? И как же вы тогда? – хмыкнула она, глядя на Рэйни.
– Мы объясняем, что есть яйца полезно, что питательные вещества – они для того, чтобы кости и зубы были крепкие и чтобы зрение было хорошее, – ответила я, слова вылетали все быстрее, я старалась высказываться авторитетно. – Мы мотивируем детей делать выбор в пользу яйца. Мы доверяем им решение.
– Помогает? – спросила Чэнь.
Память об отколотом зубе Рэйни мелькнула у меня в уме.
– Ну… не всегда, – призналась я.
Чэнь кивнула.
– Рэйни надо есть яйца. Мы считаем, что яйца – полезное питание и все малыши должны их есть. – Она еще раз глянула на Рэйни и поцокала прочь.