Страница 6 из 20
В голове любого китайца или китаянки обитает человечек – независимо от того, знают они об этом или нет. Он управляет всем: тем, как они отыскивают себе спутников, чего хотят от работы, как обращаются с родителями – и как обучают детей. Человечка зовут Конфуций, он жил две с половиной тысячи лет назад. Он был и учителем, и философом.
Упомяните его имя – Кун цзы – чуть ли не при любом обычном китайце, и он уважительно склонит голову, а затем сменит тему, словно Конфуций ему двоюродный прапрадедушка, которого полагается чтить, но не очень понятно, как о нем разговаривать.
Конфуций считал, что цель образования – вылепить из человека «гармоничного» члена общества, а гармонию проще поддерживать, когда всяк знает положенное ему место. Поэтому Конфуций посвятил много времени и внимания описанию связей и отношений в обществе. В мире Конфуция жена всегда подчиняется мужу, подданный никогда не посягает на императора, младший брат слушается старшего, а сын в ежедневных делах поступает, как велит ему отец. «Пусть владыка будет владыкой, подданный – подданным, отец – отцом, сын – сыном», – рек Конфуций, как сообщают нам «Беседы и суждения», классическое собрание изречений, приписываемых ему или его последователям. Конфуций выстроил всю свою философию иерархий на представлении о власти сверху и подчинении снизу.
Помню эти уроки по своему детству. Мой отец вырос в Азии и китайские замашки привез с собой в Америку, где познакомился с моей матерью и женился на ней – она, как и он, была китайской иммигранткой; они вырастили нас с сестрой. Отец был в высшей степени властным, а во мне хватало бунтарства, из-за чего в моем раннем детстве у нас то и дело случались стычки. В нашем пригородном хьюстонском доме середины века росло деревце, привезенное из отцова родного дома на Тайване. Бугры, где когда-то росли ветви, прикрыты полиуретаном, ствол – узловатое ежедневное напоминание о древних традициях.
Я постоянно выходила за границы дозволенного.
– Не хочу я сегодня домашнюю работу делать, я устала от химии. Ты заставляешь меня слишком много учиться, – говорила я отцу, которого звала Ба, по-китайски – «отец».
– Дочери так с отцом разговаривать не подобает, – отбривал он, и губы у него дрожали от ярости.
Подростком я в упор не понимала, кто это сказал ему, будто с отцами так не разговаривают, но теперь знаю: это Конфуций нашептал сквозь поколения, это он пробрался в наши жизни. По другому поводу я холодно уведомила отца, что собираюсь податься в танцевальную команду поддержки – это почитаемая в старших классах институция, чемпионы штата Техас 1978 года, где на футбол молятся. К сожалению, футбол и танцы на китайской шкале ценностей среди достойных не значатся.
– Танцы не прибавят тебе успеваемости, – отозвался Ба. – У тебя средний балл упадет.
– Плевать. Все равно пойду, – сказала я.
– А? – изумился отец. – Вот так вот взяла да решила?
– Ага. Пойду, и ты ничего с этим не сделаешь.
Помню, ничего более утешительного – и устрашающего, – чем бросать вызов отцовской власти, не было. Я тем самым перла и против Конфуция.
Каждый год мои мама с тетей – сестрой моего отца – целыми днями готовили всякое к пиршеству на китайский Новый год. Лущили креветок, рубили свинину, обжаривали грибы, варили зимнюю тыкву для супа, пекли утку, лепили пельмени и так далее, и тому подобное. К концу долгих усилий, чтобы почтить предков, мы расставляли на столе благовония и тарелки – иногда пару десятков. Через час-два дымный сладкий аромат благовоний наполнял дом, еда же увядала, жарочное масло застывало на тарелках глянцевыми лужицами. Каждое блюдо приходилось разогревать в микроволновке, после чего можно было уже усесться наконец и пировать. Когда мне исполнилось десять, я объявила, что ритуал этот не только бестолков, но и расходует впустую женский труд.
– Предков надо чтить, – отбился отец и разразился речью о традиции. Уже знакомая к тому времени лекция длилась четверть часа, но сводилась к тому, что всякому, кто не чтит предков как полагается, грозят невзгоды. Согласно конфуцианскому канону, любое событие, кажущееся неудачей, – несчастный случай, потеря работы – на самом деле месть предков. И потому женщины в семье продолжали ежегодно лущить-рубить-жарить-варить-печь-лепить, а мы потом оставляли еду на столе на много часов.
Дочернее смирение у меня получалось из рук вон плохо. На этом правиле Конфуций настаивал особенно, оно призывало детей чтить старших, а также людей, стоявших у истоков клана, но уже давно покинувших этот мир. На Западе старшие, когда здоровье кончается, частенько оказываются в домах престарелых, китайцы же покупают дом с дополнительной спальней для бабушки и целыми днями готовят трапезы в ее честь, когда она уходит из жизни.
Древние картины и стихи иллюстрируют безграничную добродетель сыновнего и дочернего смирения: юноша призывает комаров сосать его кровь, чтобы родители спали непотревоженными; мужчина хоронит сына-младенца заживо, чтобы хворающей бабушке досталось больше еды; мужчина, пробуя на вкус испражнения своего отца, определяет таким способом, что отец смертельно болен, и предлагает пожертвовать собственной жизнью ради него. Мое любимое – о женщине и ее свекрови, фигуре в западной культуре очень недоброй. В Китае все иначе: в одной истории женщина вырезает у себя кусок печени, чтобы сварить на нем бульон, способный вылечить недужную свекровь.
В нынешнем Китае смирение отпрысков часто проявляется в образовательных достижениях. Добиваться результатов в школе – вершина уважения к родителям, поскольку хорошие оценки и баллы на экзаменах – залог финансовой устойчивости, возможность содержать родителей и купить дом побольше – со спальней для бабушки. Принцип послушания и уважения естественно распространяется и на учителей, само собой: от детей «требуется чтить власть учителя безусловно», как писали двое западных ученых в 1996 году в исследовании китайской учебной программы детских садов.
От родителей ожидают подобающего поведения. Я же в общении с учительницей Чэнь переступила черту. Опять проявила себя не как достойный последователь Конфуция.
До меня это дошло, как раз когда она решила закончить нашу беседу о яйцах простым маневром: взяла и ушла от меня.
В последующие недели Чэнь ко мне не обращалась, хотя я подмечала, как она поглядывает на меня во время вечерней родительской сутолоки. И вот однажды она попросила меня зайти в раздевалку, и я осознала, что Чэнь ждала возможности поговорить со мной с глазу на глаз.
– Позвольте вас побеспокоить на секунду, – сказала учительница, выговаривая общепринятую любезность.
– Разумеется, что-то стряслось?
– Не стряслось, но… Я бы просила вас воздержаться от сомнений в моих методах в присутствии Рэйни, – ответила она.
– Ой, – сказала я.
– Да, лучше пусть дети считают, что мы во всем друг с другом согласны, – продолжила она.
– Ой! – сказала я.
– Если ваше мнение отличается от моего, побеседуйте со мной лично. Но в присутствии детей вам следует говорить: «Учитель прав, мама будет делать так же», – ладно?
– Ох… ладно, – промямлила я. – Мне хотелось… хотелось, чтобы он в садике был доволен.
– Доволен? Он доволен, – сказала она и уверенно кивнула. – И дома вы б не обсуждали учителей при Рэйни. – Уголки губ у учительницы Чэнь были подняты – натянутая улыбка натужной любезности. Не успела я ответить, она еще раз мне выговорила: – Не следует допускать, чтобы дети думали, будто мнение мамы не сходится с мнением учителя.
Я кивнула и быстренько вышла из раздевалки. Учительница Чэнь меня отчитала!
По дороге домой с Рэйни я лихорадочно обдумывала эту беседу. То, что мне виделось простой просьбой, учительница Чэнь сочла вызовом ее авторитету. Вид Рэйни, сидящего на стульчике перед моим приходом за ним, то, как он ждал разрешения учительницы встать, внезапно показался мне зловещим.
В мои мысли просочились обрывки разговоров, которые я вела с другими родителями-китайцами, – у этих разговоров внезапно появился контекст. Как-то раз одна мамаша-китаянка сказала мне, что боится спрашивать учительницу о чем бы то ни было – из опасений, что для ребенка будут устрашающие последствия. Бедолага, подумала я тогда. Вот те на! Другая родительница рассказала, что подарки для старшей воспитательницы ее дочери она планировала не одну неделю. Западные косметические средства или предметы роскоши – хороший вариант, пояснила она, увлеченно перечисляя с китайским акцентом названия фирм: «Луи Вюиттон», «Прада», «Л’Окситан», «Клиник», «Годайва». Теперь-то я поняла, что это она мне подсказывала. Я провалила все экзамены, а сверх того – усомнилась в учителе в присутствии ребенка. Профессор, специалист по китайскому дошкольному образованию, позднее объяснил мне, что нет ничего хуже для учителя, чем потерять лицо при детях. «Людям с Запада, может, и нравится, когда дети дерзят им, но в нашей традиционной культуре для нас в порядке вещей не такое», – сказал он.