Страница 4 из 20
Месяцы напролет мы с Робом выстраивали стратегию, как нам добыть место для Рэйни. Большинство государственных садиков обязано было принимать детей по месту жительства, но некоторым заведениям – особенно образцово-показательным и передовым – правительство разрешило отдельные правила. Китайцы часто добивались приема в такие учреждения посредством затейливой сети гуаньси, но нам, иностранцам, предстояло найти другой способ. За год до того, как Рэйни можно было поступить на сяобань – «младшая группа», официальный первый год в детском саду, – мы названивали в головную контору. На телефон садились по очереди, осмотрительно делали между звонками паузы по нескольку недель – в надежде, что наши голоса с прошлых безуспешных попыток не запомнят.
На любой звонок отзывался одинаково бесстрастный голос, отвечавший примерно одно и то же: «В группах битком. Незачем звонить повторно. Надежды на место никакой». Мы просили пустить нас к директору, на что всегда получали ответ: «Она на совещании». Однажды нам удалось узнать ее имя: Чжан Юаньчжан, или директор Чжан.
Если что, мы всегда могли подстраховаться шанхайскими международными детсадами, но приближалось лето, и я поняла, что терять мне нечего. Я еще раз отправилась к воротам «Сун Цин Лин». Заглянула в застекленный домик охраны, торчавший сразу за черными коваными воротами – идеальное расположение, чтобы засекать любые вторжения.
В таких случаях я всегда помню, что я иностранка особого рода. Мандарин – язык моего детства и дома: родители эмигрировали с семьями из Китая в Соединенные Штаты через Тайвань несколько десятков лет назад, а сама я родилась и выросла в Америке. На мандарине я говорю с легким намеком на техасскую оттяжку, а словарный запас у меня – из калифорнийского говора, какой я нажила подростком. Большинству континентальных китайцев я казалась своей, покуда не открывала рот, и тут они быстро определяли меня как человека, который заслуживает исключительного презрения: родственница-чужачка, говорит странно, и манеры у нее заморские.
Я помахала стеклянному домику охраны. Один из двоих сидевших там мужчин выбрался наружу.
– Чего вам надо? – рявкнул он из-за ворот. Коротышка, мне до плеча, в толстых очках.
– Чжан Юаньчжан на месте? – спросила я.
– А вы по какому вопросу?
– Просто поинтересоваться о месте для моего сына.
Он оглядел меня и покачал головой.
– Тут битком, всегда битком, – сказал он. – Незачем и спрашивать.
– Можно мне с ней поговорить? Хотелось бы представиться.
– Она на совещании, – ответил охранник. Повернулся и зашел обратно в стеклянный домик.
– Когда лучше подойти еще раз? – спросила я ему вслед, но он пренебрег этим вопросом. В тот же день вечером мы с Робом перегруппировались.
– Может, мне сходить? – спросил Роб.
– Думаю, придется, – ответила я.
– Угу, – согласился Роб, глядя на меня многозначительно. Так уж обстоят дела в Китае: иногда необходимо подсылать «иностранца». Весь первый год в Китае я ныла на эту тему – я волевая женщина, управляю деньгами в своей семье, но в здешней культуре устоялась своя иерархия значимых и незначимых людей. Американец-европеоид всегда на голову выше китайского американца, а сверх того, Роб свободно говорил на мандарине и провел некоторое время в китайской провинции. Китайцев он завораживал, и ему, как правило, удавалось добиться своего, пока они восхищались этим голубоглазым блондином-иностранцем, который говорит на их языке.
Роб пришел к воротам садика перед работой и в тот же вечер торжествующе доложил, что ему удалось заставить охранника вызвать для разговора какую-то воспитательницу.
– Она оказалась приятной, – сообщил Роб. – Сказала: «Вы так хорошо говорите по-китайски!» А потом записала имя и номер паспорта Рэйни на бумажку.
– Она записала все это в какой-то блокнот? – приставала я. – На список очередников не похоже?
– Нет… просто листок бумаги. Размером с само-клейку для записей, – ответил Роб, помедлив.
– А внутрь она тебя не пригласила? – продолжала я, успокаивая уязвленную гордость тем, что и Робу не удалось проникнуть за ворота.
– Не-а. – Роб вскинул брови – он отчетливо понимал, что происходит у меня в голове. Но мы все равно ликовали. В глубинах этого устрашающего учреждения имя нашего сына значилось на клочке бумаги, и этот клочок мог рано или поздно оказаться в руках у директора Чжан.
Теперь оставалось лишь ждать.
Через месяц мне на мобильный телефон позвонили. Замдиректора представилась как Си.
– Вам повезло, – выговорила она отрывисто. – Нам разрешили еще несколько мест в группах сяобань. Вы нашли для Рэйни садик?
– Нет, мы бы мечтали отдать его в «Сун Цин Лин», – быстро отозвалась я.
– Приводите на следующей неделе.
В день нашего «собеседования» я обрядила Рэйни в клетчатую рубашку и вельветовые брючки, на завтрак подала его любимую овсянку с яблоками. Роб уехал на работу, а в городе гостил мой отец, и я решила взять его с собой в подкрепление.
Я собиралась явить директрисе Чжан портрет безупречной для «Сун Цин Лин» семьи: обворожительно милый малыш, увлеченная родительница-иностранка, владеющая мандарином, и общительный дедушка с глубокими корнями в этой стране. Рэйни говорил «нихао», когда полагалось здороваться, я безошибочно выдерживала тона на мандарине, а мой отец крепко подружился с замдиректора Си, восхищавшейся урожденным шанхайцем, вырастившим семью в Соединенных Штатах, – и вот, несколько десятков лет спустя, его родившаяся в Америке дочь живет с семьей на родине!
То ли случайно, то ли по обстоятельствам семья отправилась когда-то в дальние края и теперь вернулась на родную землю. И члены этой семьи подлизываются к замдиректора Си.
– И Рэйни получит возможность посещать «Сун Цин Лин», – объявила Си, осмысляя, вероятно, малость земного шара – или циклическую природу бытия.
– Да, мы очень надеемся! – улыбнулся мой отец.
– Цянь жэнь чжун шу, хоу жэнь чэн лян, – заметила Си, качая головой. «Одно поколение сажает деревья, другому достается тень». Свершилось: в тот миг я поняла, что нас взяли. Китайская пословица, возникшая в разговоре, означала изумление, братанье и принятие – три в одном; это всегда восхитительный сюрприз, словно завернутый в кальку пряник, вдруг упавший с неба. Директор Чжан, присутствовавшая где-то рядом почти всю нашу встречу, коротко кивнула Си, после чего покинула кабинет.
– Значит, Рэйни берут? – спросил мой отец у Си.
– Да. – Си уверенно кивнула.
Дома мы с Робом поразились своей удаче. Рэйни дали место в садике, и торжеству нашему не было предела.
Наступил первый день Рэйни в детском саду. В то приятное осеннее утро мы с Робом продирались сквозь толпы на улицах Французской концессии. Между нами, словно бутончик в цветочной гирлянде, болтался Рэйни, держал нас обоих за руки. Мы с Робом шагали вперед, а Рэйни тянул назад изо всех сил. Вдруг он замер. – Я сейчас заплачу, – объявил он.
– Ничего плохого в этом нет, – успокоила его я, волоча вперед. Из-за того что шли мы, держась за руки, удавалось это нам небыстро, и наша цепочка двигалась на север по людным тротуарам вдоль нашего жилмассива, светофор зажегся красным, и мы ждали, пока такси, фургоны и скутеры давились и кашляли в утреннем потоке.
– Давай не будем срезать через больницу, – выкрикнул Роб. Мы миновали оживленный больничный комплекс, где одно лишь амбулаторное отделение ежегодно обслуживает более четырех миллионов человек, и взяли левее, на главную дорогу. Приблизившись к садику, мы протиснулись между носом «феррари» и задом «БМВ» с шофером – автомобилями, задействованными как транспорт для детей. В толпе причастных к «Сун Цин Лин» мы с Робом отчетливо принадлежали к среднему классу, но мы иностранцы и этим выделялись. Само собой, Рэйни – идеальное воплощение Запада и Востока. Стройный, как мой муж, с высокой переносицей европеоида, но волосы темные, а глаза карие – мои китайские гены. Глазищи у Рэйни такие громадные, что занимают бо́льшую часть его лица, из-за чего казалось, что он постоянно ошарашен. И старики-китайцы, и работающие мамочки таращились на него и восклицали: «Ой какой малыш-иностранец! Какой красавчик!»