Страница 37 из 126
Сердце билось так бешено, что Уилл не сразу смог выровнять дыхание, не сразу понял, что все увиденное только что было сном.
Над ним встревоженный, хмурый, стоял Дик и с ужасом вглядывался ему в лицо.
— Что он с тобой делал?
— Кто? — недоуменно спросил Уилл, с трудом разлепляя глаза, левый отек так сильно, что превратился в щелку.
— Марло! — Дик сжал кулаки. — Ты кричал так, что тебя было слышно на сцене.
***
Как для того, кто недавно навсегда расстался с любовью всей своей жизни, мастер Марло не казался расстроенным. Или это глупый маленький Роберт Гоф заигрался в своих героинь, ломающихся, будто тростинки, под ударами немилосердной судьбы, и возомнил, что все, кто любит по-настоящему, любят — до смерти?
— Не нужно шутить надо мной, сэр, — серьезно попросил он, не зная, смотреть или не смотреть, как белая, проворная рука его собеседника снимает с головы безымянного юнца хвойный венок, и отбрасывает в сторону, под ноги, чтобы продолжить свой рассеянный путь по напрягшейся шее, по покорно склоненному затылку. — Я, быть может, и не все понимаю, из того, что происходит… Но я здесь, и мне небезразлична ваша судьба… и судьба мастера Шекспира.
— Вот как. Словами не выразить, как мне льстит то, что сама Джульетта, на которую издрочилась половина Лондона, ко мне неравнодушна.
Жилистая, красивая рука расслабленно поглаживала юнца по голове — будто рядом с креслом Кита Марло стояла его любимая собака. Маленькое усилие — и юноша опустился на колени, подполз поближе, так, чтобы миновать резной, затертый подлокотник, и опереться о поджавшееся бедро хозяина этого странного, пугающего дома. Взгляд Гофа оказался пленен, и выхода не осталось. Он так и не решил, что более стыдно: глазеть по сторонам, или же смотреть вниз, встречаясь глазами с тем блеском, что тлел под ресницами легко взявшегося за свое занятие юнца.
Он был в тех же летах, что и Гоф. Гоф мог бы оказаться на его месте.
Отказал бы он мастеру Марло в такой услуге, предложи тот…? О нет — этот человек не умел предлагать, и даже предлагая — приказывал. А как отказать тому, кто отдает приказы с таким лицом? Гоф начал беспомощно кусать губы, ерзая на месте. С новой силой ему захотелось уйти — и остаться, чтобы досмотреть и дослушать до конца.
Чем же все закончится, о Боже?
— Дело в том, мой милый дружок, — продолжил мастер Марло, как ни в чем не бывало, чуть сползая в кресле, опираясь о подлокотник, и потирая вдруг раскрасневшиеся губы ладонью, отчего его голос сделался глуховатым. — Что никому неизвестно, что же происходит на самом деле. Кто врет, а кто говорит правду. Здесь, туда, куда занесло нас с тобой, и сотню сотен таких же несчастных, как мы, весь мир лицедействует, даже не зная, как цитировать Ювенала. Я и сам многое отдал бы, чтобы понять…
Вдруг черты его исказились — то ли жестокостью, то ли страстью, то ли сомнением, как днем в «Сирене», когда он смотрел на мастера Шекспира, на его разбитое в кровь лицо, а потом целовал его, словно они по-прежнему оставались влюблены… до смерти. Он вытряхнул пепел из трубки — прямо на пол, и бесцеремонно, по-хозяйски подпихнул колдующего над ним юношу в темноволосый затылок.
Роберт Гоф, может, и был глуповат — но догадаться, что так мучило открывшегося ему человека, не представляло особого труда.
— Вы не верите мастеру Уиллу, ведь так? — спросил он, стыдливо поглядывая на то, как снова напрягалась шея юнца, как он вздрагивал, не в силах опустить голову еще ниже, но все же делал это через силу. И тут же со всхлипом двигался назад, почуяв обманчивое послабление, лишь затем, чтобы подавиться на следующем вдохе, оказавшись насаженным на предназначенное не ему мрачное желание. — А я ему верю… Все совершают ошибки. Но ошибки простительны, пока человек готов их искупать…
Мастер Кит слушал его — и не слышал. Ноздри его вздрагивали, матовый, немигающий взгляд застыл, устремившись в никуда. Последние пепелинки слетали на пол в согласном ритме с неласковыми движениями вцепившейся в темные волосы белой руки. Гоф опять заерзал — ему хотелось говорить еще, и говорить громко, чтобы не слышать странных, гортанно-мучительных звуков, издаваемых егозящим на коленях мальчишкой.
— Ведь вы скучаете по нему?
За такой вопрос в иное время он мог бы схлопотать звонкую, трескучую затрещину, но сейчас-то обе руки мастера Марло были заняты.
***
Кит усмехнулся — так криво, как наискось было разбито мутное, захватанное десятками грязных лап, ртутное зеркало, которое он раньше считал воплощением своей души. Мимолетно. В шутку. Вскидывая бедра, размазывая по обивке кресла светлые пряди волос.
О да, мой маленький гость.
Я скучаю по нему. Ты мог бы представить это, сделать осязаемым, потрогать, если бы хоть на толику знал, что такое — эта скука. Когда хочется выть вслед бешеным собакам, заходящимся на улице. Когда хочется содрать всю кожу с лица собственными ногтями. Когда от злости можно искрошить зубы до корней, и не почувствовать боли.
Когда понимаешь — спустя год! — то, что написал своей рукой, своей кровью, своей болью. Мой Ад — вокруг, и я — навеки в нем, в тоске, во взгляде, во лжи, в отданной другим ласке одного-единственного человека.