Страница 38 из 126
Как же это стыдно, мой маленький гость. Как унизительно и сладко.
И он промолчал обо всем этом — и сжал руку на теплом, чутком затылке так, что косточки побелели.
***
Дик торопился так, как будто это было вопросом жизни и смерти. Он впервые пожалел, что отцовский «кабинет» находится так высоко, и по крутой и узкой леснице нельзя было подниматься, прыгая через одну-две ступеньки, если не хочешь, конечно, сломать себе шею.
— Нет, Кит! Нет! Кит! — кричал Уилл, и, пока бежал, Дик передумал все: этот чертов Марло пробрался-таки в театр, нашел Уилла и избивает его. Или вовсе хочет убить, а может быть, Уилл бредит, и в бреду ему является то, что Марло делал с ним все это время? Может быть, он держал его в плену, заставляя писать для себя пьесы, может, принуждал его, может, Уилл хотел сказать об этом Дику и боялся? После того, что Дик увидел в «Сирене», после того, как этот ублюдочный Марло саданул Уилла в лицо сапогом, после того, как он оскорблял Уилла, а тот даже не думал защищаться, Дик уже не удивился бы ничему. Это ж не человек — Сатана в человеческом обличье, — думалось Дику, и он, некстати вспомнив про страстной четверг, перекрестился. Каким же надо быть уродом, чтобы так себя вести. А он! Тоже хорош, друг называется! Думал только о собственной шкуре, о своих горестях, а ведь это такая малость, может быть, в это время Уилла Марло принуждал бог знает к чему! К чему-то гораздо худшему!
— Уилл! — Дик влетел в комнату, заранее готовый ко всему. Уилл метался на своем ложе, стонал и снова кричал. Марло не было в комнате — уже хорошо. Значит, Уиллу снился кошмар, и судя по по тому, что он кричал — опять про этого чертова содомита. Опять он. Везде и всюду.
— Уилл! — крикнул Дик, тормоша друга изо всех сил. — Уилл, проснись!
Уилл сел, недоуменно озираясь вокруг. Лицо у него было бледным, щеки, заросшие щетиной, ввалились, вокруг глаз наливались синяки. У Дика на душе заскребли кошки. Пора было поговорить с другом начистоту, и он выпалил первое, что пришло в голову:
— Что он с тобой делал?
Уилл взъерошил волосы.
— Ничего, Дик. Кит не делал ничего дурного.
Дик, бледный, с перекошенным лицом и сверкающими глазами, все еще стоял над ним. Все еще не верил.
— Я видел все. Он избивал тебя? Заставлял делать все эти… мерзости?
***
Смеяться было грешно — Дик искренне хотел защитить его, искренне волновался за его судьбу. Настоящий друг, не то, что он, забывший обо всем на свете из-за своей любви до смерти. А что получилось? Теперь он даже не уверен, что поцелуй Кита не был издевательством, что встретившись с ним снова… Уилл, вздохнув, опустил голову.
— Я любил… Люблю Кита, Дик. А он любил меня. Больше никаких мерзостей.
— Но ты кричал! Сейчас, во сне! — голос Дика вновь стал растерянным, и вновь, знакомо забирал высоко. — Значит…
Уилл вдруг вспомнил свой сон, вспомнил нож, блеснувший в руке у Фрайзера, и эту странную, потустороннюю, похожую на адские врата «Сирену. И его вновь объяло тяжелое, мучительное предчувствие потери. Он должен предупредить Кита! Немедленно!
— Это был просто дурной сон, Дик. Просто сон, — сказал Уилл как можно равнодушнее, но сердце забилось чаще, а память услужливо подсовывала забытые картинки из того, другого бредового сна. Два раза ему снилось одно и тоже. Это не могло быть просто совпадением.
Уилл встал, пошатываясь. Голова кружилась и болела, но выхода у него не было.
— Я должен идти, Дик. Немедленно. Это очень важно.
Дик захлопал глазами:
— Сейчас? на ночь глядя? Куда ты собрался?!
— Дело жизни и смерти, Дик, — твердо сказал Уилл, укутываясь в плащ. — Поверь мне.
***
Гоф ждал и ждал ответа, мальчишка, не обращая на разговор, ведущийся над его головой, старался все больше, а мастер Марло, сдерживая участившееся дыхание, задумчиво смотрел куда-то в сторону. Он все так же прикасался рукой к своим губам, а на его гладкой груди проступали рваные пятна, имеющие странно болезненный вид на бледной коже. Выражение его лица делалось то напряженно мучительным, то как бы безмятежно разглаживалось, и один Господь Бог мог бы сказать наверняка, что было у этого человека на уме.
— Я уверен, что мастер Уилл не желал вас оскорбить… Совсем не желал. Да, возможно, он совершил глупый поступок, поторопился с выводами, не зная вас до конца… Но он не хотел. Если бы он хотел уязвить вас тем, что, насколько мне довелось слышать, сотворил… разве стал бы он предлагать вам убить его на месте? Он ведь и вправду шел прямо под нож… так, что и я поверил, и остальные…
Не умолкая, Гоф как будто заполнял своей повизгивающей трескотней пропасть чужого молчания. Он ускорялся и ускорялся — и вслед его речи ускорялись движения там, внизу, и напряжение в белом запястье на черных волосах. Напряжение в чуть разведенных, очерченных горячими бликами, бедрах.
От мастера Марло пахло модными духами и земным, телесным жаром — это делало его хотя бы сколько-нибудь похожим на живого, из плоти и крови, человека, а не сумеречного, сумрачного демона из страшных, стыдных снов. Он как будто был болен, как будто бредил в полном молчании, упрямо стискивая пальцы и губы. Это так пугало маленького Гофа, что он вскочил из-за стола, сразу как будто возвысившись над всем вихрящимся вокруг них безумием, заозирался, словно впервые видя все эти натянутые хребты, мышцы, ходящие под кожей спин, бессмысленные лица, бессмысленные, животные движения, увлекающие за собой, так и зовущие — присоединиться…