Грязнокровка

Она замолчала и снова опустила взгляд на собственные руки. Они казались неестественно бледными. И настолько же холодными. Гермионе отчаянно хотелось, чтобы они принадлежали кому-то другому.

До нее долетел чей-то смешок, но больше ответов от нее не требовалось. Теперь осталось ждать только, когда закончится этот фарс с собранием и ее отпустят в то место, которое теперь служило ей домом. Когда она вернется в темные пустые комнаты особняка в Лондоне, в котором она была заперта основное время. На самом деле Гермиона бы с удовольствием оставалась там почаще. В одиночестве и тишине.

Можно было только ждать, никак не реагируя на внимательный, пронзительный взгляд Снейпа. Быть равнодушной ко всему. Это у Гермионы получалось лучше всего. Даже Нарциссе, сидящей чуть наискосок, не удавалось так сохранять лицо. Но виной тому был лишь вечный страх за сына и мужа. На нее Гермионе хотелось смотреть меньше всего.

Нарциссе хотя бы было, что терять.

Гермиона была четвертой ведьмой среди них и самой молодой среди Пожирателей, не считая Малфоя. Алекто Кэрроу была жестокой сверх меры и, на счастье Гермионы, сидела дальше всех; Беллатрикс — обезумела в Азкабане. И в такую компанию Гермиона идеально вписывалась…

То, что собрание окончилось, Гермиона поняла, только почувствовав на плече руку мужа. Долохов не любил говорить, она не хотела. И этот жест лучше всяких слов указывал, что пора уходить.

Она поднялась, склонилась перед Темным Лордом в поклоне. И после, взяв Долохова под руку, направилась к выходу из особняка. К полянке за воротами, откуда можно было аппарировать прочь.

Взгляд Снейпа буравил ей спину, лип неприятно к телу. Гермиона хотела бы обернуться. Подойти к нему и спросить о причинах. Ведь она не единственная: он тоже был предателем. И в отличие от нее — Дамблдора Снейп убивал по своей инициативе, а не под Империусом. Так почему надо было ненавидеть и презирать только ее?

Но, даже если бы она посмела, рука Долохова надежно удерживала от любых глупостей. Собрание было закончено, по крайней мере та часть, на которой ей разрешалось присутствовать.

Уже выходя из зала, она услышала тихий, почти издевательский голос Лорда:

— Надеюсь, в следующий раз, Антонин, я смогу поздравить вас с наследником.

Гермиона вздрогнула, замирая на месте. Она обернулась, смотря на всех собравшихся сразу, не заостряя ни на ком внимания. Мертвецы, которые так же, как и она, играли роли живых. Правда, из рук вон плохо.

Пир во время чумы.

— Да, мой лорд, — тихий голос Долохова вывел ее из размышлений. Она кивнула, то ли соглашаясь, то ли просто прощаясь. И наконец-то переступила порог. Теплая рука Долохова перекочевала на ее талию, подталкивая вперед.

*

Она ощущала рядом тепло его тела. Даже уйди Антонин в другую комнату, ничего бы не изменилось. Гермиона никогда не рассматривала его тело, хотя знала, что на нем достаточно шрамов. На ней их почти не было, но один каждый день напоминал о самом важном. О статусе ее крови. О том, что у нее нет права выбора и никогда не будет.

Они не целуются. Это лишняя трата минут. Проще закрыть глаза и сосредоточиться на прикосновениях. Властных, как и любое его действие. Иногда Гермиона думала, что Антонин помешан на контроле и она — его отдушина. Собственность, о которой он заботится в силу привычки. Но все равно не понимала.

Иногда он ласкал ее, как святыню. Иногда брал, как самую дешевую шлюху. Но чаще он просто притягивал ее ближе, мял недолго грудь, лаская большими пальцами горошины сосков. Убеждался, что между ног влажно. И, приставив член, одним слитным, мучительно медленным толчком входил. Она не получала от этого особого удовольствия, даже не кончала. Но это было приятней, чем когда ее просто брали в порыве ярости или злости, или Мерлин знает чего еще у первой попавшейся стены. Просто избавляясь от негативных эмоций. Такое случалось редко, и после Антонин проявлял трогательную заботу, убеждаясь, что никак ей не навредил. Хотя даже насилием это было трудно назвать. Скорее жесткий секс. И Гермиона могла признаться, что, в общем-то, ей это даже нравилось: быстро и без лишних прелюдий, к тому же потом к ней некоторое время не прикасались.

Сегодня был средний вариант. Ее ласкали, но не до исступления. Не стоило и сомневаться, что виной всему слова Лорда о ребенке. Долохов дал выпить ей какое-то зелье, словно заранее его приготовил и только ждал, когда Волдеморт наконец распорядится.

Гермиона прикрыла глаза, тяжело дыша и покусывая губы. Она многое могла сказать о Долохове. Что он был убийцей, палачом. Просто жестоким человеком, который оберегал — стерег — ее как зеницу ока. Он старался не причинять ей лишней боли, и уж тем более намеренно мучить. Его действия почти всегда были подчинены строгой логике.

Она чувствовала касания его члена, почти случайные, невесомые. И шершавые мозолистые пальцы на своей груди. Оставалось только гадать, где Долохов заработал мозоли.

От укуса в основание шеи по телу Гермионы пробежала дрожь. Она глухо застонала, почувствовав, как вторгаются пальцы между половых губ. И расставила ноги шире, позволяя Антонину все. Она никогда ему и не запрещала. Не строила недотрогу или оскорбленную невинность. И, наверное, это ему даже нравилось.

Пальцы, почти дразня, скользнули дальше, проникая в лоно и убеждаясь, что она действительно возбуждена до нужной степени. Эта логичность даже в постели доводила Гермиону до исступления.

Когда пальцы заменила головка члена, Гермиона издала еще один стон. Это было почти больно. И заставляло выгибаться. Она чувствовала каждый его сантиметр, проникающий внутрь, пока они не соприкоснулись бедрами и она не ощутила, как щекочуще скользнули по коже его яйца.

Он так же медленно подался назад, словно примериваясь. И тут же последовал резкий, сильный и, главное, быстрый толчок, от которого по позвоночнику Гермионы прокатился жар и внутри все сжалось. Наградой ей был судорожный вздох. Она знала, что Антонин сам прикрывает веки, то ли представляя кого-то вместо нее, то ли просто сдерживаясь, чтобы не превратиться в то чудовище, которым был для Темного Лорда.

Он снова двинул бедрами, не жалея ни себя, ни ее. Гермиона таяла от этих толчков — то быстрых, больше похожих на удары, бьющие точно в цель, то медленных, тягучих, заставляющих выгибаться и скулить, прося больше. Сильнее.

Антонин закинул одну ее ногу себе на плечо, меняя угол и темп в очередной раз. Вторую удерживал согнутой и отведенной в сторону. Он не заботился о ее удовольствии, и можно было представить, что так же себя чувствовали жены рыцарей и баронетов, истинно верующие христианки, разделявшие ради долга, а не удовольствия, постель с мужчиной.

Вот толчки убыстрились, подводя почти ее к краю. Гермиона застонала, чувствуя, как стекает по голени пот. Была ли она бесстыдной? Эта мысль едва не заставила ее хихикнуть. Лишь в последний момент она успела закусить губу и практически всхлипнула. Пальцы Антонина сжались. Он сам издал странный звук, больше похожий на шипение — довольное шипение, — по инерции сделал еще несколько толчков, изливаясь в нее. И замер, тяжело дыша.

Гермиона лежала, прикрыв глаза, пытаясь восстановить дыхание. Это не было похожи на взрывы сверхновых. Просто приятная усталость, наполненность. И теплящееся где-то на задворках удовлетворение.

Потом Долохов вышел из нее, отодвинулся и исчез на несколько долгих секунд из поля зрения, чтобы после появиться с мокрым полотенцем в руках. Усмешку она так и не смогла скрыть, позволяя мужу себя вытереть. Должно быть, это всё-таки было бесстыдством. Позволять человеку, который не то чтобы не любил, но явно относился к ней немного свысока, касаться везде, где он захочет. И оправдываться тем, что он ее муж?

Гермиона отвернулась лишь когда он закончил. А Антонин накинул на нее простынь и лег с другой стороны, старательно не касаясь ее. Это не задевало, не обижало.

Она долго лежала без сна с открытыми глазами, пытаясь понять, как относиться к тому, что ей досталась роль матери. Испытывает ли она вообще что-нибудь?