Страница 124 из 128
— Думаешь, герой? — Совладав с собой, ухмыляется и сплевывает кровавый сгусток на грязный пол. — Спас девушку? Думаешь, тебе за это орден дадут или медаль? Но ты все равно остаешься дерьмом и ничтожеством, как бы ни пытался изменить что–то. — Брэйн бьет его наотмашь, сильнее надавливая на горло коленом, от чего Кир начинает хрипеть и задыхаться. Смешно сучит ногами и дергает руками. Я бы даже посмеялся, если бы у меня еще оставались силы веселиться, но вместо этого прошу татуировщика ослабить хватку. Мне нужны ответы. — Такие как ты не должны жить, от вас одни проблемы. Надо было убить тебя, зарезать как свинью, как других, но я грешен — заигрался. Хотел, чтобы ты помучился.
— Какое же ты ничтожество. — Брэйн в отвращении кривит губы.
— И тебя, урода, нужно было тогда прикончить! — вскрикивает Кир, с ненавистью глядя на Брэйна. Лицо татуировщика каменеет, а в глазах зажигается опасный огонек. Опасный для Кира. Я слишком хорошо знаю этот взгляд, чтобы понимать — еще немного, и подонку конец. — Я так надеялся, что ты подохнешь, но такого бугая так просто не одолеешь. А жаль.
— Брэйн, тихо, держи себя в руках. — Роджер подходит к татуировщику и хлопает того по плечу, призывая успокоиться. Брэйн тяжело дышит, закрыв глаза, пытается нормализовать дыхание и постепенно ему это удается.
— Она тебя тоже бросит! — вопит Кир, глядя на меня безумными глазами. — Потому что она точно такая же, как и все остальные! Они всегда уходят, хоть им яичницу на ладони пожарь. Появится новый парень, и ты останешься один, в пустой квартире, голодный и холодный.
— Голодный? — Что этот утырок вообще несет? — Ты — больной.
— Да! Пусть так, пусть ты не понимаешь, о чем я. Сейчас не врубаешься, но со временем до тебя дойдет, что ни одна из этих проституток не достойна того, чтобы жить на свете! Они всегда бросают, они даже детей бросают ради мужиков! Меняют своих детей на член! — Кир захлебывается кашлем и своим сумасшествием. — Ты же понимаешь, о чем я, да? Твоя мамаша такая же, как и моя. Они все одинаковые!
Его слова об Изе больно бьют в самое сердце. Мать — моя Ахиллесова пята — та, из–за которой я постоянно чувствую свою ущербность. Но мне не нужно, чтобы какой–то сдвинутый напоминал мне об этом. Моя мать — только моя боль, а все остальные могут проходить мимо.
— Заткнись, урод! — Не знаю, какое чудо удерживает меня от того, чтобы снова не наброситься на него. — Если еще хоть слово об Агнии или моей матери вырвется из твоего поганого рта, я убью тебя на месте.
— Нервничаешь, да? — Он снова сплевывает и вытирает разбитый рот тыльной стороной ладони, и по его лицу тянется кровавый след. Сейчас он очень похож на Джокера — безумного, одержимого. — Иза — тварь, ты же сам это знаешь. Зачем ты ее терпишь? Я со своей, лично расправился. Мать стала моей первой жертвой. Мне тогда было восемнадцать, когда вспорол ей брюхо. Даже не представляешь, какой кайф испытал, когда она лежала в луже собственной крови и всего того дерьма, что вылилось из нее, когда поняла, что я пришел спросить с нее за все то зло, что она причинила. — От его слов мороз по коже, а волоски на теле, даже самые короткие и незаметные, становятся дыбом. — Жаль, что твоя мамаша так и не сдохла ни в первый раз, ни во второй, в больнице. А я ведь так старался, так старался.
Делаю рывок вперед, но меня останавливает голос той, ради которой я здесь нахожусь:
— Филипп, не надо!
Останавливаюсь как вкопанный — ее голос действует словно магнит. В этот момент отчетливо понимаю, что ради Птички готов на все, о чем не попросит. Потому что знаю: ни о чем плохом она просить не станет.
— Ястреб, беги! — Неожиданный возглас той, о которой уже успели забыть в пылу борьбы с вселенским злом в лице Кира, оглушает. Матильда подскакивает к окну и, свесившись вниз так, что только ноги торчат, начинает размахивать руками, привлекая чье–то внимание. — Не иди сюда! Уходи! Они взяли Кира, они обо всем знают! Уезжай, ради Бога!
Роджер срабатывает молниеносно: срывается с места и, не забыв о своей трубе, бежит на улицу. Ястреба нельзя упустить — он слишком важен во всей этой истории, но от Роджера еще никому не удавалось уйти — даже пытаться не стоит.
— Нет! — кричит Матильда, и в ее голосе отчетливо слышатся признаки надвигающейся истерики. — Роджер, не трогай его! Не надо! Вы же обещали!
— Мы обещали, что не убьем его. — Брэйн отпускает Кира, которого уже нет смысла удерживать — в таком состоянии он вряд ли куда–то сможет убежать, в два шага преодолевает расстояние до окна и одной рукой оттаскивает Матильду от подоконника. — И свое обещание сдержим, но то, что твой приятель сделал с Арчи, с рук ему не сойдет. Об этом можешь не волноваться.
Она судорожно кивает и, словно окончательно обессилев, тряпичной куклой повисает на руках татуировщика.
— Ну, не плачь, — просит Брэйн и неумело гладит ее по голове. — Он не стоит этого. Вот что бывает с хорошими девочками, когда они влюбляются в подонков.
— Думал, убежать, мразота? — Роджер держит тощего Ястреба за тонкую шею и с такой силой вталкивает его в комнату, что тот пролетает и, не удержавшись, падает рядом со своим дружком. — Сиди тихо, погань, пока я тебе мозги не вышиб.
Ястреб молчит, только затравленно озирается по сторонам, но на Кира не смотрит. Уверен, что как только их возьмут в оборот, начнут колоться и сдавать друг друга, как последние крысы. Крысы они есть — отвратительные. Помоечные. Кажется, я даже слышу невыносимый смрад моральных нечистот, исходящий от них. И этому уроду доверял Арчи?