Мичман Изи

- Этот негодяй пишет, что за тысячу долларов согласен не только не препятствовать, но даже помогать мне, - сказал Изи. - Давайте опять держать палавер.

После продолжительных прений решено было, что Мести получит чек на тысячу долларов, отнесет его патеру и заявит, что он уже подсыпал порошок.

На другой день Мести отправился к патеру.

- Дали порошок? - спросил тот.

- Да, час тому назад. Вот чек на тысячу долларов.

- Сходите за деньгами, принесите их сюда, а затем отправляйтесь в барак, и когда ваш господин умрет, приходите ко мне. У меня все готово; я провожу вас в горы, в монастырь нашего ордена; там вы переждете, когда дело забудется, а затем я найду способ отправить вас на каком-нибудь корабле.

Мести отправился за деньгами, принес их в мешке отцу Томазо, а затем вернулся в барак. Решено было, что он уедет с монахом: Мести настаивал на этом.

Вернувшись к отцу Томазо вечером, он заявил ему, что Джек умер. Затем они сели на приготовленных уже мулов и уехали из Палермо. Мешок с долларами был привязан к седлу Мести.

Утром дон Филипп сообщил нашему герою об отъезде духовника.

- Я думаю перенести вас к нам, - прибавил он, - а вы постарайтесь воспользоваться отсутствием патера.

- У меня есть и средства для этого, - отвечал Джек, протягивая ему письмо отца Томазо.

Дон Филипп прочел его с удивлением, и был еще более удивлен, когда Джек рассказал ему всю историю. Он помолчал немного, потом сказал:

- Жаль мне вашего негра. Не видать вам его больше. Во-первых, за тысячу долларов они отправят на тот свет тысячу негров, а во-вторых, им нужно отделаться от такого свидетеля. Где этот порошок?

- Мести взял его с собой.

- Правда, он хитрый малый; пожалуй что патеру не справиться с ним, заметил дон Филипп.

- Наверное, у него есть что-нибудь на уме, - сказал Гаскойн.

- Во всяком случае, - продолжал дон Филипп, - надо рассказать обо всем моему отцу и моей матери; первому, чтобы он принял меры, второй - чтобы открыть ей глаза.

Дон Филипп сообщил своим родителям о низости монаха, а мичманы были перенесены в палаццо. Их быстрое улучшение сильно подняло репутацию хирургов, участвовавших в обмане, так как о несчастии с мичманами ходили в городе преувеличенные слухи, и положение их считалось безнадежным.

Так как нашему герою было очень хорошо в палаццо Ребьеры, то с окончательным выздоровлением он не спешил. Синьора, узнав о поведении отца Томазо, решительно перешла на сторону Джека и заявила, что не станет больше заводить домашнего духовника. Дон Ребьера отнесся благосклонно к формальному предложению со стороны нашего героя, но объявил, что без согласия его отца не может быть и речи о свадьбе. Джек попытался спорить: "Отец, - говорил он, - не спрашивал его согласия, когда женился; стало быть, и он может обойтись без отцовского согласия". Но дон Ребьера, не знакомый с правами человека, и слышать не хотел о свадьбе, пока не получит согласия от родителей Джека.

На четвертый день после переселения наших мичманов в палаццо Ребьеры, вечером, когда они сидели в своей комнате в обществе дона Филиппа и Агнесы, дверь отворилась, и вошел какой-то монах. Они вздрогнули, думая, что это отец Томазо, но никто не обратился к нему с вопросом. Монах запер дверь, откинул капюшон, и все узнали черное лицо Мести. Он сбросил монашеский балахон и оказался в своей одежде с мешком долларов, привязанным к поясу. Агнеса вскрикнула, все вскочили с мест.

- Откуда ты, Мести? Где же патер? - спросил Джек.

- Это длинная история, масса Изи; я вам расскажу по порядку.

- Садись и рассказывай; только не торопись, я буду переводить дону Филиппу и донне Агнесе.

- Очень хорошо, сэр. Вечером патер и я сели на мулов и выехали из города; он велел мне везти мешок с долларами. Поехали в горы, в два часа ночи остановились в каком-то доме и отдыхали до восьми; потом опять ехали целый день, только раз остановились отдохнуть, съесть кусок хлеба и выпить вина. Вечером опять остановились в каком-то доме; тут все ему кланялись в пояс, а хозяйка зажарила на ужин кролика. Я вышел в кухню; тут женщина бросила на стол ломоть хлеба и немного чесноку и объяснила мне знаками, что это ужин для меня, а кролик для патера. Тогда я говорю себе: постой, если кролик для патера, то я приправлю его порошком.

- Порошком! - воскликнул Джек.

- Что он говорит? - спросил дон Филипп. Джек перевел, и Мести продолжал рассказ.

- Когда женщина вышла из кухни, я посыпал кролика порошком. Патер съел его весь и косточки обсосал; потом велел мне седлать мулов, благословил женщину - вместо платы за постой - и мы поехали дальше. Ехали часа два, как вдруг патер остановился, сошел на землю, схватился за живот и давай кататься, стонать и корчиться; потом взглянул на меня, точно хотел сказать: это твоя работа, черный негодяй? - а я достал пакет от порошка, показал ему и засмеялся, - тут из него и дух вон.

- О, Мести, Мести, - воскликнул наш герой. - Зачем ты это сделал? Теперь беда выйдет.

- Он умер, масса Изи, значит, больше бед не наделает.

Гаскойн перевел его рассказ дону Филиппу, лицо которого приняло серьезное выражение, и Агнесе, которая пришла в ужас.

Мести продолжал:

- Тогда я стал думать, что мне с ним делать, и решил надеть на себя его рясу, а тело бросил в трещину в скале и закидал каменьями. Затем сел на мула, а другого повел за собой, пока не попал в большой лес. Тут я расседлал другого мула, седло бросил в одном месте, попону в другом, мула пустил на волю; а сам поехал дальше. Проехал мили две, как вдруг из-за кустов выскочили несколько человек и схватили мула под уздцы. На все вопросы я ничего не отвечал, но они нашли доллары и повели меня куда-то в лес. Привели на полянку, где горел костер, а вокруг него было много людей; одни ели, другие пили. Меня привели к атаману и положили перед ним мешок с долларами. В нем я узнал - кого бы вы думали? - проклятого каторжника, дона Сильвио.

- Дона Сильвио! - воскликнул Джек.

- Что он говорит о доне Сильвио? - спросил дон Филипп.

Рассказ Мести был снова переведен, и он продолжал;

- Я по-прежнему ничего не отвечал на вопросы и не поднимал капюшона. Меня отвели в сторону и привязали к дереву. Затем все принялись пировать и петь песни, а мне хоть бы крошку дали. Вот я с голоду и принялся грызть веревку, грыз, грыз, пока не перегрыз. Тем временем все перепились и легли спать, поставив двух человек на часы, но и те скоро заснули. Я лег на землю и пополз - как делают у нас на родине - к дону Сильвио. Он спал, положив голову на мой мешок с долларами. "Постой, мошенник - думаю - не долго тебе владеть ими". Я осмотрелся - все тихо; тогда я всадил ему в сердце нож, а другой рукой зажал рот; он побился немного и умер.