Страница 69 из 131
– Успокойся. Все хорошо, – заладил хванец.
В распахнутые ворота Всемила увидела сбежавшего с крыльца Радима и снова улыбнулась. Ну, вот и славно. Она резко оттолкнулась от хванца, а тот вдруг потянулся к ней, удерживая за плечи. Он что-то говорил –то ли повторял ее имя, то ли что еще. Всемила отчаянным движением выпуталась из шали. Под шалью было платье с надорванным воротом, ворот нижней рубашки тоже был надорван. Хванец, кажется, даже не заметил. Он все так же что-то говорил, а Всемила вдохнула и крикнула что есть мочи:
– Радим!
Она еще успела увидеть, как брат стрелой рванул на ее крик, а потом вдруг в сеновале стало темнеть, и Всемила испуганно всхлипнула. Она успела позабыть о нем за эти месяцы, а он не забыл. Почему он не забыл?! В темноте раздался его крик: «Моей будешь!».
– Пусти! Нет! – закричала Всемила, пытаясь вырваться, но руки держали крепко. А потом ее рвануло в сторону, и, уже падая, она почувствовала руки брата. И страх стал вполовину меньше. Радим не отдаст. Спасет.
***
Злата беспокойно ходила по горнице, покусывая уголок шали. Утром Добронега прислала мальчика, мол, приходите прямо сейчас. Это означало только одно – Всемиле снова худо.
О том, что со Всемилой творится дурное, Злата и не подозревала до тех пор, пока не поселилась в Свири. До этого она изредка видела сестру Радима, и казалась та ей жутко избалованной и взбалмошной. Делала, что вздумается, ни на кого не оглядывалась. А Радим все ей спускал. Но Злата от всей души хотела с ней поладить. Мнилось ей еще до свадьбы, что добрыми подружками станут они со Всемилой. Да и отчего им враждовать? Радим у них один, да и Миролюбушка тоже один на двоих будет. Тут живи и радуйся.
Но то, что со Всемилой не поладишь, стало понятно сразу. Уж как Злата ни старалась, даже плакала поначалу, пыталась и с Радимом поговорить, но тот только лицом мрачнел, отмалчивался, ничего толком не объяснял. А потом однажды были они у Добронеги, и все хорошо было, только Всемила на скамье вертелась и места себе не находила. Злата сперва думала, от погоды это – на улице как раз гроза собиралась, а потом… Страшно это было. Страшно от того, сколько боли было в голосе Радима, когда тот звал сестру да сжимал изо всех сил ее корчащееся тело. А Добронега только шептала что-то рядом, точно уже давно поняла, что не помочь здесь, лишь переждать нужно.
На Всемилу Злата старалась не смотреть – и так после несколько ночей не спала. Это потом Радим объяснил, что маленькую Всемилу что-то очень сильно испугало. Он и у отца выспрашивал, и у матери. Те ничего не отвечали, но что не родилась она такой, Радим точно помнил. А потом Всемила сильно болела. В жару да в бреду металась. А Радим, хоть сам ребенком был, все у ее постели сидел да за руку держал. Златка все слезы выплакала, пока Добронега ей об этом рассказывала. Сердце разрывалось от боли за Радимушку, что Златка не могла ему – тогда еще совсем мальчонке – помочь, за Всемилку, которой тоже неведомо за что столько боли и страха досталось. И сразу понятно стало, отчего в их доме не было девчонок из деревни и все по хозяйству сами делали – Свири о том никто не знал. Уж как удалось это скрыть – неведомо. Но из посторонних только Улеб о беде воеводиной знал.
Потому и прощали здесь все Всемиле, потому и спускали любую грубость и каприз. Нельзя ей было волноваться, нельзя злиться. Уж сколько Радим бессонных ночей перед походом на кваров провел. Все не знал, как сестре сказать, что уйти должен. Больше всего он того и боялся, что с ней здесь будет. И Златка клялась, что все сделает, чтобы ей помочь. Ночей спать не будет, у постели будет сидеть. Радим обнимал, по волосам гладил, благодарности шептал, а мысли со Всемилой были. Боялся он, неведомо как. И знала Злата, что каждую минуту там, в море, о том помнить будет да сердце здесь оставит.
Радим наказал слезы по нему не лить. Негоже живых оплакивать. Вот и проводили свирские лодьи добром да без слез. Златка в дом Добронеги перебралась. Сказала, что, мол, ей в хоромах одной сидеть. Так и жили они два года. И за эти два года Злата чуть ума не лишилась. И горько ей было, и страшно. И не понимала она, как Радим с Добронегой это все выдерживают.
На Всемилу это налететь могло в любой момент. Так казалось поначалу. Это потом Злата заметила, что в страшные дни та мрачнела, становилась непоседливой, а потом это случалось. И было страшно, и безысходно. Казалось Злате, что душу из нее вынимают, когда Всемила до хруста сжимала ее пальцы и кричала: «Нет! Пусти! Пусти!», да звала Радима. И думалось Злате, что в те минуты Радимушка эти крики слышит, где бы он ни был.
Но Радим вернулся, и случилось чудо. Всемиле стало лучше. У Златки самой точно крылья выросли. Ей казалось, что целый мир ими обнять можно и целый мир защитить. Им повезло – Радимушка вернулся живым. Всемила тоже лицом посветлела. И счастье было огромным, как целый свет.
Только через время заметила Злата, что Всемила нашла себе новую игрушку. Ей всегда нужен был кто-то, кого можно не любить. Ей всегда казалось, что кто-то хочет забрать у нее Радима. Как Злата не старалась доказать иное – не выходило. На этот раз Всемила напустилась на Олега. Сколько раз у Златы от бессилия опускались руки, когда видела она травлю, устроенную Всемилой молодому хванцу. И сердце заходилось от этого. Ну, как его травить? Он же… как та былинка в поле. Все один да один, даже когда с Радимом или с ними за общим столом. Потому что думы его там, за морями остались. Радимушка мало о походе рассказывал. Потому что горько там было. А об Олеге и подавно. Сказал только, что забрали его из погибшей деревни. А весь род там остался. И Златка плакала несколько ночей, думая о том, что неспроста хванец тонок, словно светиться скоро начнет. Потому что не вкусен хлеб в чужом краю да не мягка постель. Сколько раз она видела, как он уходит далеко в лес да нескоро возвращается. Златка что только не делала, чтобы его развеселить да к жизни вернуть. И помалу начал улыбаться Олег. Сперва осторожно, точно непривычно ему было, а потом уж как солнышко. До тех пор, пока его не заметила Всемила.
Хотелось помочь, вмешаться, но Злата не могла ничего. Разве что в ответ на Всемилины расспросы попытаться доказать, что Олег славный, что печется о Радиме искренне. Да только все равно это было Всемиле. Она видела в Олеге врага.
Единственное, что оставалось Злате, – стараться поддержать Радимова побратима. Да только тот делал вид, что ничего не случилось. Будто он не замечает всех этих гадостей. Хотя Злата понимала, еще как замечает. И хотелось ей потолковать с Радимом, да только когда дело до Всемилы доходило, Радим никого слушать не желал.
А в этот день сердце Златы чуяло недоброе. И словно потянуло ее что-то выйти за Всемилой во двор. Да только Радим за руку перехватил да обнял. Прислонилась Злата лбом к родному плечу и подумала, что миг ничего не решит. Еще чуть-чуть постоять… Так мало у них покоя выдавалось.
Потом ее окликнула Добронега, и Злате пришлось пойти к свекрови, поэтому она не слышала, как Радим вышел из дома. Услышала только отчаянный крик Всемилы, и они с Добронегой, переглянувшись, бросились во двор.
Первое, что увидела Злата – Серый, беснующийся на цепи. Рядом с ним столбом клубилась пыль. Уже потом она заметила Олега, неловко поднимавшегося с земли. В ушах зазвенело от предчувствия беды. И сквозь этот звон Злата расслышала звуки, которых боялась больше всего. В сеновале Радим нараспев повторял имя Всемилы, перекрывая судорожные хрипы.
Добронега прижала ладонь ко лбу и устало оперлась на перила лестницы.
– Я помогу! – крикнула Злата и бросилась к сеновалу.
Олег обернулся на ее голос, и Злата сбилась с шага. По его подбородку текла кровь, а сам он выглядел так, будто вот-вот на погребальный костер пойдет. Он схватил Злату за запястье и что-то быстро заговорил по-хвански. С ним такое бывало. Как сильно волновался, забывал словенскую речь.
– После. После все, – отмахнулась Злата и бросилась в сеновал.