Страница 26 из 56
Конечно же никто не дал мне тихо загнуться в своей комнате от голода и обезвоживания, а жаль...
Спустя три дня голодовки Марта посетовала прекращать злить Илью, и начать уже есть – во избежание кормления через зонд. Я знала, что от Воронцова можно ожидать чего угодно, поэтому решила, что гораздо благоразумнее будет вести себя тихо. Так тихо, чтобы у него не было повода снова наведаться в мою спальню.
Постепенно я настолько привыкла жить в заточении, что мне начало казаться, будто так и должно быть. Я приходила в себя после всех потрясений – время хоть очень медленно и неглубоко, но залечивало мои раны, тем более что Илья никак не пытался меня доставать, как будто и вовсе забыв о моем существовании.
***
Из окон родительской квартиры на всю улицу голосили колонки голосом Челентано, и я чертыхнулась от негодования. Юлька курила на балконе, но, увидев меня, быстро спряталась за парапетом, думая, что я ее не заметила. Идиотка малолетняя.
В квартире, некогда хорошо обставленной, сейчас несло перегаром и табачным дымом, повсюду валялся хлам и пустые бутылки. В последний раз я была здесь месяц назад и вот во что они превратили жилище.
Мать спала в своем инвалидном кресле, запрокинув голову назад, прямо посреди коридора. Юлька уже ждала меня, скрестив руки на груди, и насмешливо оглядывала с головы до ног.
– Чего приперлась? – она взяла у меня пакеты и понесла их на кухню.
– Могла бы и поприветливее встретить сестру, – укоризненно покачала я головой.
– Угу, щаз, только шнурки поглажу…
Я устало смахнула налипшие на лицо волосы. На улице стояла несусветная жара, отчего крыша нашей панельной пятиэтажки нагревалась уже с самого утра. Мамина квартира располагалась на последнем этаже и летом находиться здесь было просто невыносимо.
– Ты мне лучше скажи, почему у вас грязища такая? Неужели так трудно поддерживать хоть какую-то чистоту?
– А ты поучи меня, давай-давай… Сама-то вон на всем готовеньком живешь небось… – начала она, но я мягко ее перебила.
– Юль, ты ведь знаешь, не начинай…
– Ага, знаю, как же, – зло прошипела младшая сестра, – знаю, что ты в нормальном доме и с нормальными людьми живешь! А вот попробовала бы жить вот так, я бы поглядела!
Последние слова она почти проорала, а я лишь жалко усмехнулась.
– Эх, Юль, да я бы… да я… я бы все отдала, чтобы быть сейчас здесь, с вами… – я помолчала немного и махнула рукой.
Что я ей рассказываю-то? Ведь она ничего не знает о моей жизни…
Я вернулась в коридор и отвезла спящую маму в дальнюю комнату, а затем открыла окна и принялась за уборку.
– Ты бы хоть не наливала ей что ли, – морщась, я выволакивала пустые бутылки из-под всех щелей.
Большинство из них почти доверху были набиты окурками, оттого вонь разливалась страшенная.
– Ага, и слушать ее дурнину?! Нет уж увольте! На нас и так соседи ментов три раза вызывали. Она когда орать начинает, так хоть вешайся. Ты-то не живешь здесь, не знаешь, – снова упрекнула меня сестра.
Как ни ужасно это звучало, но Юлька была права. Я здесь бывала раз в месяц, Воронцов чаще просто не отпускал, и весь этот кошмар наблюдала изредка. И хоть зависели мои приходы не от моей воли, но сути дела это обстоятельство не меняло. Юльке от этого и правда не становилось легче.
Всё произошло почти год назад, через пару месяцев после того, как я потеряла своего сынишку. Отчим бросил маму. Её нашли соседи, пока Юлька была в школе. Она выпрыгнула с пятого этажа, с того самого балкона, где моя неразумная сестра сегодня так самозабвенно смолила сигарету. Два месяца мама пролежала в больнице. Обе ноги у нее были сломаны, и мы достали ей инвалидное кресло, в котором хотя бы можно было бы перемещаться по квартире. На второй месяц после выписки мать запила.
Вначале она пряталась, бутылку ей приносил сосед снизу. Потом и это делать перестала. Кости срослись, гипсы сняли, а кресло осталось.
И мать по привычке, надираясь в стельку, каталась на нем по дому. Я честно пыталась кодировать мать, но она запила в тот же день, после чего на неделю попала в больницу. Врачи пообещали, что если случится еще одна такая выходка, то спасти ее вряд ли удастся.
Больше попыток закодировать ее я не делала, опасаясь, что она поступит точно так же и в этот раз точно убьет себя.
Все заботы по дому легли на Юлькины хрупкие плечи, а я ничем не могла ей помочь, кроме разве что содержать их материально и изредка навещать.
Пару раз, когда мать еще не пила, я пыталась узнать у нее, всего за год превратившейся из цветущей женщины в запойную пьяницу, что тогда произошло, но она только с болью смотрела на меня и молчала. Иногда мне казалось, что она смотрела на меня с ненавистью, но поверить в такое я не могла, и оттого делала вид, что все это мне только кажется.
Со временем я смирилась с ее молчанием, зная, что с Юлькой она все же иногда разговаривает. Перед моим приходом мама всегда напивалась в стельку и спала до самого моего ухода.
Про это мне как-то рассказала Юлька, и я решила, что не стоит мешать маме прятаться от меня в своем мире. В конце концов я тоже не больно-то рассказывала ей о своем… Если ей легче винить меня в чем-то, то пусть так оно и будет.
Спустя три часа я закончила с уборкой. Юлька в это время на большой громкости смотрела какой-то сериал, закинув ноги на спинку дивана, и жевала бутерброд.
– Может все-таки поможешь? – я устало присела рядом с ней, но она не обращала на меня никакого внимания, делая вид, что меня тут вовсе нет.
Я посидела еще немного, тупо пялясь в телевизор. Потом вспомнила, что на плите варится суп, и ушла на кухню. Через некоторое время сестра все же соизволила прийти ко мне. Она привалилась к косяку, скрестив руки на груди, и жалобно спросила:
– Когда все это закончится, а? Я так хочу, чтобы все стало как прежде…
Я посмотрела на сестру и еле сдержала слезы. Нельзя. Никак нельзя показывать ей, что мне тяжело. Я – единственное что у нее осталось от прежней жизни и нельзя лишать ее сильной и всезнающей сестры.