Страница 25 из 28
– Ну послушаем, чего он там, – со скепсисом сказал Валерьян.
Генеральный секретарь, часто опуская лицо к остающейся вне кадра бумаге, глаголил:
– Дорогие товарищи! Через несколько минут завершиться 1989 год, а вместе с ним завершиться и целое десятилетие. Мы вступаем в новый 1990 год, в последнее десятилетие двадцатого века…
Говорил он, как и всегда, витиевато и длинно, но почти целиком о политике. Похвалил завершивших недавно съезд депутатов, посетовал на хозяйственные трудности и рост межнациональной вражды, пообещал ускорить реформы…
Несмотря на обилие слов, конкретный смысл речи упорно ускользал, точно протекающая сквозь пальцы вода.
– Хорош трепаться, Горбатый! Закругляйся, давай, – нетерпеливо выкрикнул Медведев, посматривая на часы.
– Пусть бы лучше сказал, когда заживём как люди, – бросила Инна, хмурясь.
– Ну, с новым десятилетием! – иронично провозгласил Кондратьев, лишь только куранты начали свой бой.
Выпив по фужеру шампанского, все прильнули к окнам. Обыкновенно в Новый год, сразу после двенадцати, над городскими кварталами неизменно взвивалось несколько ракет, казавшихся им, непресыщенным зрелищами, едва ли не фейерверком.
Теперь ракет взлетело больше, с десяток. Прочерчивая высокие, крутые траектории, они поднимались одна за другой, и были все красного цвета. Затем пара вылетела из-за соседнего дома – и тоже красных.
– А зелёной-то ни одной, – проговорил, озадачиваясь, Сорокин. – С военного склада что ли списанных понадыбали…
Валерьян молчал, наблюдая, как высоко, выше деревьев и крыш, медленно превращаясь из алой звезды в тлеющий уголь, тускнеет, выгорая, последняя.
XVI
Снежными матовыми сумерками Валерьян пошёл провожать Инну к автобусу. На остановке не было ни души. Под начавшим под утро обильно сыпаться снегом картонные хлопушки, пустые бутылки, кожура мандарин – следы вчерашнего суетного веселья – уже с трудом угадывались на неметёном тротуаре округлыми бугорками.
– Поеду, – завидев пробивающие белесую мглу фары раннего автобуса, произнесла Инна.
Голос её стал грустен, словно возвращение домой было для неё неприятной повинностью.
Поцеловав Валерьяна, она поднялась по заледенелым ступенькам в салон, помахала ему сквозь морозно разузоренное окно рукой. Автобус немедленно тронулся, будто бы и остановившись здесь лишь затем, чтобы подхватить её и умчать в густеющий снегопад.
Дома Валерьяна встретили обеспокоенные родители.
– Ты как? – воскликнула в прихожей Валентина. – Всё с тобой хорошо?
Валерьян устало повесил на крюк вешалки шапку, протёр пальцем уголки осоловелых, слипающихся глаз.
– Хорошо… Отметили весело. А вы?
Валентина, однако, заговорила о другом:
– Среди ночи женщина какая-то нам по телефону позвонила. Представилась матерью некой Инны Чупраковой. С тобой поговорить хотела. Прямо настаивала.
В словах матери зазвучал вызов, усиленный и тревогой от странного ночного звонка и накопившимся раздражением от скрытности сына.
Валерьян, сидя на обувном ящике, расшнуровывал ботинки. Огорошенный известием, он ещё несколько секунд продолжал машинально возиться со шнурками, затем замер, соображая, приподнял голову.
– Меня?
От новости и впрямь повеяло недобрым.
– Тебя. Что-то случилось там у неё… нехорошее. Она прямо в трубку рыдала.
– Рыдала? – растеряно переспросил Валерьян. – А…из-за чего?
– Я думала, ты нам это объяснишь.
Отец был более спокоен, потому пояснил:
– Дочь она свою искала. Была уверена, что та с тобой… отмечает.
– Мы у Витьки Медведева собирались. Я ж предупреждал, – забормотал он, соображая, что же могло в эту ночь стрястись. – Много кто там был, не я один…
Телефона в квартире Инны не было. Значит, мать её звонила не из дома. От соседей? Из больницы, где несла дежурство?
– И эта… Инна Чупракова… она тоже была с вами? – требовательно спросил отец.
Валерьян, не желая больше темнить, ответил кратко:
– Да.
Павел Федосеевич, вырвав-таки из сына признание, продолжил мягче:
– Её мать позвонила в начале четвёртого, мы спать только-только легли. Когда мы сказали, что ты не дома, она стала спрашивать, где тебя найти, как связаться. Она была абсолютно уверенна, что её дочь с тобой.
– Всё молчал, таился от нас, негодник. А теперь что вышло? – укорила Валентина опять и прибавила с недовольством. – Что всё это значит?
Валерьян продолжал сидеть на обувном ящике, стащив с ноги один ботинок, но не успев стащить другой. Пустой обледенелый автобус, глубинная, непроходящая грусть в голосе, в словах Инны, вглядывающийся в окна её квартиры пьяница вспомнились с резкой, болезненной яркостью.
“Приключилось чего-то. У неё дома”, – не предположил даже, а уверовал Валерьян.
Он принялся решительно надевать снятый было ботинок.
– Ты чего? Куда ты? – всполошились оба родителя.
Но Валерьян, не ощущая более хмельной сонливости, уже, растворяя дверь, выскакивал за порог.
– Я ненадолго… я скоро, – сбивчиво выкрикнул он, торопливо сбегая по лестнице вниз.
Отец и мать, растеряно моргая и переглядываясь, беспомощно топтались возле порога.
На остановке Валерьян оказался через пару минут. Ему повезло – автобус появился быстро. Но первоянварским утром проезжую часть не расчищали и не посыпали песком, оттого ехал он долго. Нервничающий Валерьян барабанил пальцами по спинке переднего сидения и тёр стекло, желая видеть, далеко ли ещё осталось до поворота на Авиационную улицу.
Сидя в непрогретом салоне утробно гудящего мотором “ЛИАЗА”, Валерьян напряжённо думал, как теперь поступить. К дому Инны его погнал подступивший к сердцу страх, смутный, но сильный. Ждать, когда та даст о себе знать сама, он, предугадывая плохое, заставить себя не мог. Но что будет дальше – ни знать, ни даже толком предположить не мог.
Сойдя на нужной остановке, он недолго потоптался на улице, глазея на дом, словно надеясь проникнуть взором сквозь его стены. Затем направился во двор, всё яснее осознавая нелепость своего прихода в случае, если окажется, что ничего худого не случилось. Но он сейчас соглашался скорее оказаться нелепым, нежели малодушным.
Во дворе, куда он вошёл исполненный тревожного смятения, в глаза сразу же бросился жёлтый милицейский “УАЗ”, приткнутый к самым ступеням подъезда, в котором располагалась квартира Инны. Возле него толклись зеваки-соседи, пожилая тётка в выцветшем зелёном пальто вещала, эмоционально прижимая руку к груди:
– Слышу среди ночи крик дикий из-за стены. И мат-перемат… мат-перемат…
Валерьян ринулся к подъезду.
К квартире Инны ноги привели его сами. Дверь в неё была открыта, а за порогом, в коридоре, в распахнутых настежь комнатах виднелись фигуры людей, в форме и в штатском.
– Вы куда? – грубовато окликнул Валерьяна стоявший на лестничной площадке милиционер.
Валерьян, не отвечая, влетел в квартиру.
– Инна! Инна! – вскричал он.
Милиционер, бросившись сзади, ухватил его за плечо и даже принялся выворачивать руку.
– Стой, говорю! Нельзя, – рявкнул он властно.
Из комнаты выглянул насупленный тип в штатском.
– В чём дело?
Валерьян, вывёртываясь и выдирая руку, изгибал шею, тянясь всем телом в квартиру, вперёд. Но из-за повыскакивавших в узкую переднюю людей он ничего уже не мог там разглядеть.
Типу в штатском его настырность пришлась не по душе. Он приосанился, словно желая ещё более загородить и без того скудный обзор, прогромыхал, багровея:
– В чём дело, спрашиваю?
Валерьян, перестав рваться, утих. Полусогнутый, морщась от боли в заломленной руке, проговорил:
– Я к Инне. Она здесь живёт. Её мать ночью искала.
Штатский прощупал его неприветливым взглядом из-под седеющих бровей, кивнул милиционеру на площадке. Тот, чуть ослабляя хват, подтолкнул его через порог.
– Ну так расскажете, кто кого искал, – хмуро сказал он. – А шуметь на лестнице нечего.