Полуденный бес. Анатомия депрессии

Мы подвезли Уолта, а потом я сел за руль Лориной машины, так как руки у нее ходили ходуном. Когда мы добрались до дома, мать уже стала беспокоиться. Мы с Лорой разговаривали, но разговор то и дело сбивался, она произносила фразы как будто издалека. Потом мы смотрели фотографии, и вдруг ее заело. Ничего такого я прежде не видел и даже представить себе не мог. Она показывала мне, кто есть кто на фотографии, и внезапно принялась повторять: «Это Джеральдина», и снова, показывая пальцем: «Это Джеральдина», и еще раз, и еще, причем каждый раз произносила это имя все дольше. Лицо застыло: казалось, ей трудно шевелить губами. Я позвал ее мать и брата Майкла. Майкл положил руки ей на плечи и сказал: «Все хорошо, Лора. Все хорошо». Кое-как мы затащили ее наверх, она все повторяла: «Это Джеральдина». Мать сняла с нее перепачканную мидиями одежду, уложила ее в кровать, села рядом и принялась гладить ей руки. Не такой нашей встречи я ожидал.

Как потом выяснилось, некоторые ее лекарства плохо сочетались между собой, это и вызвало ее странную скованность. Они стали причиной ее заторможенности днем, потери речи, гипертревожности. К концу дня, когда худшее уже было позади, она заметила: «Все краски вытекли из моей души, все то, что я любила в себе. Я всего лишь пустая оболочка того, чем я когда-то была». Вскоре ей назначили новый режим. Но до самого Рождества она не пришла в себя, а потом, в марте 2000 года, такой же приступ повторился. «Это так страшно, – написала мне Лора, – так унизительно. В самом деле ужасно, когда самое лучшее, что ты можешь о себе сказать, это что ты не в конвульсиях». Через полгода – новый приступ. «Я не могу больше собирать по кусочкам свою жизнь, – писала Лора. – Я так боюсь приступов, что все время в тревоге. Сегодня я поехала на работу, и меня вырвало прямо в машине. Пришлось вернуться, переодеться. Я опоздала и сказала, что у меня был приступ, а они наложили на меня дисциплинарное взыскание. Врач хочет, чтобы я принимала валиум, а я от него теряю сознание. Вот так я теперь живу. И так я буду жить всегда, с этими жуткими прыжками в ад. Ужасные воспоминания. Вынесу я такую жизнь?»

Выдержу ли такую жизнь я? Ну а выдержит ли хоть кто-то жизнь со своими трудностями? В конце концов, большинство выдерживает. Мы движемся вперед. Голоса из прошлого, как и голоса умерших, доносятся до нас, чтобы пожаловаться на непостоянство и смену лет. Когда я печален, я помню слишком многое и слишком хорошо: в основном мою маму и каким я был, когда мы сидели в кухне и болтали с моего пятилетнего возраста до ее смерти, когда мне было 27; как ежегодно расцветал рождественский кактус моей бабушки, пока она не умерла, когда мне было 25; поездку в Париж в середине восьмидесятых с маминой подругой Сэнди, которая хотела подарить свою зеленую соломенную шляпу Жанне д’Арк, а два года спустя умерла; двоюродного дедушку Дона и двоюродную бабушку Бетти и шоколад в верхнем ящике их буфета; папиных двоюродных Хелен и Алана, тетю Дороти и всех остальных, кого больше нет. Я слышу голоса умерших все время. По ночам все они, а также все мои прошлые «я» приходят навестить меня, а когда я, проснувшись, понимаю, что мы с ними в разных мирах, меня охватывает странная тоска, гораздо более сильная, чем обычная печаль, и очень близкая, хотя и всего на несколько моментов, к мукам депрессии. И хотя я скучаю по ним, по тому прошлому, которое они создавали для меня и вместе со мной, путь к их отсутствующей любви лежит, я знаю, через жизнь, через способность выстоять. И депрессия ли состояние, когда я думаю, что предпочел бы уйти туда, куда они ушли, и прекратить эту маниакальную борьбу за то, чтобы оставаться живым? Или это просто часть жизни – продолжать жить тогда, когда выдержать невозможно?

Я нахожу мысль о прошлом, о реальности уходящего времени невероятно трудной. В моем доме полно книг, которые я не могу читать, записей, которые я не могу слушать, фотографий, которые я не могу рассматривать, потому что они слишком сильно связаны с прошлым. Встречаясь с друзьями из колледжа, я стараюсь поменьше говорить с ними о колледже, потому что я был тогда очень счастлив. Нет, не гораздо счастливее, чем сейчас, но таким счастьем, особенным и необычным в своих оттенках, которое никогда не повторится. То великолепие юности пожирает меня. Я бьюсь о стены былой радости, и жить с прошедшей радостью гораздо труднее, чем с прошедшей болью. Думать об ужасных временах, которые миновали… да, посттравматический стресс очень тяжелая вещь, но для меня травмы прошлого, благодарение небесам, далеки. А вот минувшая радость здесь, со мной. Память о добрых временах с людьми, которых больше нет в живых или которые перестали быть самими собой, – вот что приносит мне сейчас самую худшую боль. Не заставляйте меня помнить, говорю я обломкам былой радости. Депрессия может стать последствием былых радостей точно так же, как и былых страданий. Есть и такая вещь, как пост-радостный стресс. Худшее в депрессии – это настоящее, которое не в состоянии отрешиться от прошлого, которое оно идеализирует или над которым рыдает.

Глава третья

Лечение

Есть два основных метода лечения депрессии: разговорная терапия и физическое вмешательство, включающее в себя как медикаментозную, так и электросудорожную терапию (ЭСТ). Совмещать психосоциальный и психофармакологический подходы к депрессии трудно, но необходимо. Чрезвычайно опасно, что многие люди относятся к ним по принципу «или – или». Медикаментозное лечение и психотерапия не должны соревноваться за ограниченную популяцию страдающих депрессией; они должны дополнять друг друга, применяться совместно или по отдельности в зависимости от состояния больного. Однако биопсихосоциальная методика инклюзивной терапии по-прежнему ускользает от нас. Последствия этого не поддаются оценке. Психиатры взяли моду сначала объявлять вам причины вашей депрессии (среди самых популярных – низкое содержание серотонина и детская травма), а потом на их основе, словно тут есть какая-то связь, методы лечения; однако все это чепуха. «Я не верю, что если причины ваших проблем психологические, вам нужно именно психологическое лечение; не верю также, что если причины биологические, то лечение должно быть биологическим», – утверждает Эллен Френк из Питтсбургского университета. Поразительно, что те, кого вылечили от депрессии психотерапевтическими методами, демонстрируют точно такие же биологические изменения (например, на энцефалограмме (ЭЭГ) во время сна), как и те, кого лечили медикаментами.

В то время как традиционные психиатры рассматривают депрессию как часть личности пациента и пытаются изменить структуру этой личности, психофармакология в ее чистом виде смотрит на болезнь как на вызванный внешними причинами дисбаланс, который можно нормализовать без вмешательства в личность. Антрополог Т. М. Лурман недавно написала об опасности, которую несет такой раскол в современной психиатрии: «Психиатрам следовало бы относиться к этим подходам как к разным инструментам в одном наборе. Хотя их учили, что это инструменты разные, основаны на разных моделях и предназначены для разных целей»[80]. «Психиатрия, – отмечает Уильям Норманд, практикующий психоаналитик, который использует медикаменты, когда чувствует, что они могут принести пользу, – отойдя от безмозглости, пришла к бездушности»[81], имея в виду, что практикующие психиатры, ранее отрицавшие психофизиологию мозга и занимавшиеся исключительно эмоциями, теперь отрицают эмоциональную составляющую психики, сосредоточившись на химии мозга. Конфликт между психодинамической и медикаментозной терапией – это, вне всякого сомнения, конфликт моральных установок. Мы склонны принимать как непреложный факт, что если проблема поддается психотерапевтическому диалогу, то ее следует преодолевать с помощью простых усилий, а вот если она решается только под воздействием химикатов, то тут ничего не поделаешь и никаких усилий не требуется. Верно, что почти в каждой депрессии есть доля вины больного, как и то, что почти всякую депрессию можно преодолеть, приложив усилия. Антидепрессанты помогают тем, кто сам себе помогает. Слишком насилуя себя, ты сделаешь себе только хуже, однако чтобы выкарабкаться, нужно потрудиться. Лекарства и психотерапию следует применять по мере необходимости. Не нужно ни чересчур винить, ни полностью извинять себя. Мелвин Макиннис, психиатр из больницы Джона Хопкинса, говорит о «воле, эмоциях и сознании», циклично сменяющих друг друга, почти как биоритмы. Эмоции воздействуют на волю и сознание, но не одолевают их.

80

Цитата из замечательной книги Т. М. Лурман (T. M. Luhrma