Страница 28 из 49
Следующие несколько месяцев Лора, похоже, провела в борьбе с чем-то, что вот-вот готово было наступить. Между тем мы с ней все теснее сходились. Я узнал, что подростком она подвергалась домогательствам, в 20 с небольшим пережила изнасилование и оба эти опыта оставили глубокие следы. В 26 она вышла замуж, а на следующий год ее настигла первая депрессия. Мужу оказалось не под силу бороться с ее недугом, и она справлялась при помощи выпивки. Осенью появились легкие признаки маниакальности, и Лора обратилась к врачу. Тот сказал ей, что она слишком напряжена, и прописал валиум. «Маниакальность обволакивала мой мозг, а вот тело было жестоко заторможено», – рассказала она мне. Месяц спустя на вечеринке, которую они с мужем устроили по случаю Рождества, она впала в ярость и запустила в мужа форелевым муссом. Потом поднялась наверх и проглотила весь свой запас валиума. Муж отвез ее в больницу «скорой помощи» и сказал тамошнему персоналу, что не может справиться с ней; ее поместили в психиатрическое отделение, где она и встретила Рождество. Когда Лора вернулась домой, накачанная лекарствами, «брак закончился. Мы кое-как прожили еще год. На следующее Рождество мы отправились в Париж. За ужином я смотрела на него и думала: “Сегодня я ничуть не счастливее, чем год назад в больнице”». Она ушла от мужа; довольно быстро встретила нового мужчину и переехала к нему в Остин. Депрессия случалась у нее регулярно, не реже раза в год.
В сентябре 1998 года Лора написала мне о коротком приступе «жуткой летаргической тревожности». В середине октября она начала впадать в депрессию и отлично понимала это. «Депрессия моя еще полностью не разгулялась, но я понемногу сползаю в нее – я хочу сказать, мне приходится специально и все сильнее фокусироваться на каждом деле, за которое я берусь. Я еще не полностью в депрессии, но точно качусь вниз». Лора начала принимать веллбутрин. «Как я ненавижу это состояние, когда кажется, что ты от всего далеко», – жаловалась она. Вскоре ей пришлось целые дни проводить в постели. Лекарства опять перестали действовать. Она отказалась от лишних знакомств и сосредоточилась на своих собаках. «Когда депрессия сводит на нет мои обычные желания – потребность в смехе, сексе, пище, – только собаки дают мне почувствовать что-то возвышенное».
В начале ноября она возмущалась: «Теперь я только принимаю ванну, потому что струи воды из душа по утрам – это слишком; сейчас мне кажется, что жестоко так начинать день. Водить машину слишком трудно. Точно так же трудно пользоваться банкоматом, ходить за покупками – перечисли сам». Чтобы отвлечься, она взяла у кого-то почитать «Волшебник из страны Оз», однако «грустные места заставляли меня плакать». Аппетит совершенно пропал. «Сегодня я съела немного тунца, но тут же меня вырвало, поэтому я ограничилась рисом, который варила для собак». Лора жаловалась, что даже от похода к врачу чувствует себя плохо. «Трудно честно рассказать ему, как я себя чувствую, потому что мне не хочется подводить его».
Мы продолжали переписываться ежедневно. Однажды я спросил Лору, не трудно ли ей писать. «Уделять внимание другим, – ответила она, – самый простой способ привлечь внимание к себе. Кроме того, это самый простой способ дать себе хоть какую-то перспективу на будущее. Мне необходимо делиться моей одержимостью самой с собой. Я так остро ощущаю ее в себе, что каждый раз, нажимая на клавишу “я”, морщусь: ой! ой! Таким образом, целый день уходит на то, чтобы ЗАСТАВИТЬ себя делать самые простые вещи и определить, насколько серьезно мое положение. У меня действительно депрессия? Или я просто ленюсь? Эта тревожность, она потому, что было слишком много кофе или из-за антидепрессантов? От этого бесконечного оценивания себя я начинаю плакать. Всех волнует, что они ничем не могут помочь, кроме как своим присутствием. Чтобы не сойти с ума, я рассчитываю только на электронную почту! Восклицательный знак – маленькая ложь».
Неделей позже: «Сейчас десять утра, и меня переполняют мысли о сегодняшнем дне. Я стараюсь, стараюсь. Я хожу, готовая заплакать, и твержу: “ничего! ничего!” и делаю глубокие вдохи. Моя цель – сохранить себя между самоанализом и саморазрушением. Мне кажется, что я сосу из людей соки, в том числе и из вас. Вот сколько всего я прошу, не давая ничего взамен. Думаю, если я надену любимую одежду, и зачешу волосы назад, и возьму собак, то почувствую себя настолько уверенной, чтобы пойти в магазин и купить апельсинового сока».
Перед Днем благодарения Лора написала: «Я сегодня просматривала старые фотографии, и мне показалось, что это кадры чьей-то чужой жизни. На какие компромиссы заставляют идти лекарства». Но вскоре ей стало немного лучше. «Сегодня было несколько хороших моментов, – написала она в конце месяца. – Побольше бы, умоляю, уж не знаю, кто их распределяет. Я смогла идти в толпе и не стеснялась». На следующий день случился небольшой рецидив. «Я чувствовала себя лучше и понадеялась, что это начало чего-то чудесного, но сегодня меня захлестнула тревожность. Сосет под ложечкой: как бы не свалиться обратно. Но я все-таки не теряю надежду, и это помогает». На следующий день стало хуже. «Настроение у меня мрачное. С утра ужас, и жалкая беспомощность до вечера». Она описала, как ходила со своим возлюбленным в парк. «Он купил буклет, в котором обозначены все растения. Про одно дерево там было сказано: все части смертельно ядовиты. Я подумала: вот бы найти это дерево, сжевать листок-другой, подойти к краю скалы и упасть вниз. Как я скучаю по Лоре, которая любила нарядиться в купальник и улечься на солнышке, глядя в голубое-голубое небо! Ее выдернула из меня какая-то дьявольская ведьма, а взамен засунула какую-то мерзкую девицу! Депрессия унесла то, что я действительно любила в себе (а этого не так-то много). Чувствовать беспомощность и отчаяние – это просто медленно умирать. Я тем временем пытаюсь пробиться сквозь нагромождения ужаса. И я понимаю, почему говорят “тем”».
А неделю спустя Лоре стало значительно лучше. Затем внезапно она потеряла голову в супермаркете 7-Eleven, когда кассир пропустил вперед нее другого покупателя. Совершенно не свойственным ей образом она завопила: «Господи Иисусе! Это порядочный магазин или гребаный ларек с хот-догами?» И ушла, бросив свою газировку. «Это как скалолазание. Я так устала говорить об этом, думать об этом». Когда возлюбленный сказал ей, что любит ее, она расплакалась. На следующий день она почувствовала себя хорошо, дважды поела и купила пару носков. Они пошли в парк, и вдруг ей ужасно захотелось покачаться на качелях. «После прошлой недели, когда я все время чувствовала, что вот-вот рухну обратно, качаться было так чудесно. Совершенно противоположное ощущение: в ушах свистит, в груди покалывает, точно пролетаешь вершину холма на машине. И вообще прекрасно делать что-то такое простое; я начала чувствовать себя немножко собой, вернулось чувство легкости, ловкости, скорости. Я не жду от жизни слишком многого, но вот это чувство отсутствия пустых тревог, необъяснимого груза печали, оно такое богатое и реальное, что вдруг мне расхотелось плакать. Я знаю, что другие чувства вернутся, но, думаю, сегодня я получила от Бога и качелей передышку, напоминание терпеть и не терять надежды на то, что хорошее сбудется». В декабре она плохо среагировала на литий – кожа стала нестерпимо сухой. Лора снизила дозу, продолжая принимать нейронтин (Neurontin). Он, кажется, помог. «Перемещение к центру, к центру, который называется “я” – это хорошо и реально», – написала она.
В следующем октябре мы наконец встретились. Лора приехала к матери в Уотерфорд, красивый старинный городок близ Вашингтона, в котором выросла. За это время я так привязался к ней, что даже не верил, что мы никогда не встречались. Я сел в поезд, она встретила меня на станции вместе со своим приятелем Уолтом, которого я тоже увидел в первый раз. Лора оказалась стройной, красивой блондинкой. Приезд к родным всколыхнул слишком много воспоминаний, и она чувствовала себя не слишком хорошо. Она была тревожна, так тревожна, что с трудом говорила. Хриплым шепотом пожаловалась на свое состояние. Каждое движение явно давалось ей с огромным трудом. Она сказала, что уже неделю ей становится все хуже. Я спросил, не слишком ли ей тяжело мое присутствие, она заверила, что нет. Мы пошли пообедать, Лора заказала мидии. Но есть не смогла: руки страшно дрожали. Пытаясь поднести ко рту раковину, она облилась соусом. Есть мидии и одновременно разговаривать она никак не могла, поэтому мы болтали с Уолтом. Он описал ее постепенное сползание в течение недели, а Лора отрывистыми звуками выражала свое согласие. Она уже покончила с мидиями и сосредоточилась на бокале белого вина. Я был потрясен: она предупредила, что дело плохо, но к такой ее опустошенности я был не готов.