Страница 7 из 25
Хорошо.
Он поднимается, я тоже. Он выходит из-за стола, мы выходим из кабинета в коридор. Люди возвращаются с обеда, собираются кучками за столами, на диванах, на складных стульях, расставленных островками. Кен спрашивает, не хочу ли я пообщаться, я отвечаю нет, он отходит, а я смотрю, как он подходит к другому чуваку и заводит разговор с ним. Нахожу свободный стул, закуриваю, делаю длинную затяжку и рассматриваю людей вокруг. Среди них есть черные, белые, желтые и коричневые. У кого-то длинные волосы, у кого-то короткие, у кого-то борода, у кого-то усы. Кто-то хорошо одет, кто-то в лохмотьях. Есть худые, есть жирные. Есть крепкие, хилые, истощенные, изможденные. У кого-то пугающе бандитский вид, у кого-то невменяемый и безумный. Все они разные, но все похожи друг на друга, и вот я сижу, курю, смотрю на них и боюсь их до чертиков, того и гляди, наложу в штаны.
Кен закончил разговор и объявляет, что начинается лекция, народ встает и валит на лекцию. У меня закончились таблетки, нужно пополнить запас, так что я прогуливаю лекцию, иду в терапевтическое отделение и встаю в очередь. В очереди меня охватывают тревога, страх и злость. Чем ближе к стойке с лекарствами, тем они сильнее. Чувствую, что сердце бьется быстрее, смотрю на руки – они дрожат, и, когда подхожу к стойке, уже с трудом могу говорить. Мне чего-то хочется, чего-то требуется, сильно, позарез. Чего угодно. Просто вынь да положь. Медсестра узнает меня, берет карту, смотрит, поворачивается к шкафу и достает таблетки. Протягивает мне вместе с водой в пластиковом стаканчике, я заглатываю их мгновенно, отхожу от стойки и жду, чтоб подействовали. Почти сразу становится лучше. Сердцебиение успокаивается, руки перестают трястись, тревога, страх и злость стихают.
Я выхожу, возвращаюсь в свое отделение и иду в актовый зал на лекцию, сижу и слушаю, как мужик рассказывает про благотворное влияние здорового питания на ясность ума. Какое, к черту, здоровое питание, если человек сидит на наркотиках, наконец-то лекция заканчивается, я встаю, выхожу из зала, вместе со всеми возвращаюсь в отделение. Один из пациентов напоминает кинозвезду, я подумываю, не заговорить ли с ним, но не решаюсь. Остаток дня и начало вечера проскальзывают в полудреме, когда способность ясно размышлять исчезает, а минута кажется вечностью. Вскоре после ужина укладываюсь в кровать и впервые за несколько лет осознанно намереваюсь уснуть.
Открываю глаза. Соседи спят, в палате тихо, спокойно, темно. Я сажусь, провожу ладонью по волосам, смотрю на подушку – она залита кровью. Касаюсь лица и понимаю, что оно в крови.
Встаю, кое-как одолеваю десять шагов до ванной, открываю дверь, вхожу, включаю свет. Он слепит, зажмуриваю глаза, жду, когда они привыкнут, хватаюсь за край раковины, шагнув вперед. Открываю глаза, смотрю в зеркало и впервые за пять дней вижу собственное лицо.
Губы в порезах, в трещинах, распухли так, что стали в три раза больше. На левой щеке шов, покрытые засохшей кровью стежки соединяют края глубокой раны сантиметра в три длиной. Сломанный нос под повязкой распух, из ноздрей тянутся кровавые струйки. Под глазами черно-желтые синяки. Все лицо в крови, и в засохшей, и в свежей.
Отрываю кусок бумажного полотенца, смачиваю под краном и начинаю осторожно протирать лицо. Корка на царапинах, которыми испещрены щеки, трескается, я морщусь от боли, полотенце краснеет. Выбрасываю его, отматываю новый кусок. Все повторяется еще раз.
Еще раз.
Еще раз.
Заканчиваю, выбрасываю последний кусок полотенца, мою руки и смотрю, как красная вода стекает в раковину и потом в слив. Выключаю воду, приглаживаю волосы руками – они теплые, приятные, и делаю еще одну попытку посмотреть на себя. Хочу посмотреть себе в глаза. Хочу разглядеть, что под тонким слоем зеленой радужки, в глубине, внутри меня, что прячется там. Едва взглянув, отворачиваюсь от зеркала. Не могу заставить себя повернуться обратно.
Выхожу из ванной, возвращаюсь в палату. Ларри, Уоррен и Джон проснулись и одеваются. Говорят мне «привет», я отвечаю, подхожу к кровати и ложусь. Только начинаю задремывать, как ко мне подходит Джон.
Ты чего делаешь?
Разве не видно, что я делаю?
Собираешься еще поспать.
Именно.
Нельзя.
Почему?
Пора на работу.
Какая еще работа?
У каждого своя работа. Утром мы встаем и идем на работу.
Значит, надо встать?
Да.
Я вылезаю из постели, иду за Джоном в холл, на верхний ярус. Завидев меня, подходит Рой, подводит меня к расписанию работ и объясняет, как все устроено.
Вот название работы, вот твоя фамилия. Чем дольше находишься в отделении, тем легче работа. Ты только что поступил, поэтому тебе убирать общий сортир.
Спрашиваю, где чистящие средства, он показывает. Беру все необходимое, собираюсь в общий сортир, он тем временем говорит.
Отмой все как следует, на совесть.
Конечно.
На совесть.
Я понял.
Нахожу общий сортир – две туалетные комнаты, которыми пользуются пациенты, если лень идти в палату, наставники и посетители. Они маленькие, в каждой один унитаз, один писсуар, одна раковина. Вхожу, оттираю унитазы, писсуары, раковины. Выношу мусор, вешаю новые рулоны туалетной бумаги. Мою пол. Не то чтобы очень приятное занятие, но мне приходилось раньше мыть туалеты, так что ничего страшного.
Заканчиваю, ставлю инвентарь на место, возвращаюсь в палату, иду в ванную и блюю. Уже три дня я не напивался, пять дней не кокаинился, так что тошнит не так сильно, как обычно, но все же тошнит. Закрываю крышку унитаза, спускаю воду, сижу на толчке и смотрю в стену. Не понимаю, что со мной творится.
Встаю, хожу туда-сюда по ванной. Охватываю себя руками крест-накрест, сжимаю. Мне холодно, дрожь пробирает до костей. Хочется плакать, через секунду – прикончить кого-нибудь, еще через секунду – себя. Хочется бегать, но бегать негде, поэтому шагаю туда-сюда, дрожу от холода и растираю себя.
Ларри открывает дверь, зовет на завтрак, иду с ним, Уорреном и Джоном в столовую, занимаю очередь, беру еду. Отыскав пустой стол, сажусь, ем теплую сладкую овсянку и запиваю водой. Постепенно успокаиваюсь, но не вполне. Думаю, не схожу ли с ума. Доев кашу, откидываюсь на стул и оглядываю столовую. Замечаю Кена, который толкует с мужиком из нашего отделения. Мужик указывает на меня, Кен направляется к моему столу и садится напротив.
Ты в порядке?
В полном.
Ты обдумал наш вчерашний разговор?
Да.
Что-нибудь решил?
Нет.
Подумай еще.
Хорошо.
Сегодня поедешь к дантисту.
Хорошо.
Я отведу тебя в терапевтическое отделение, а после того, как получишь лекарства, провожу к машине. Водитель отвезет тебя к врачу, подождет, пока ты будешь там, и привезет обратно.
Хорошо.
После обеда мы хотим провести обследование, которое называется Миннесотский многофакторный личностный тест. Это стандартный психологический тест, который поможет нам понять, как тебе помочь.
Хорошо.
Он встает.
Ты готов?
Я беру поднос и тоже встаю.
Да.
Мы идем, я ставлю поднос на конвейер, и мы направляемся в терапевтическое отделение. Получаю свои таблетки, глотаю их, и мы идем к главному входу, у которого ждет белый фургон. Кен выдает мне куртку, чтобы я не замерз, мы выходим, он отодвигает дверцу фургона и разговаривает с водителем, пока я залезаю на переднее сиденье и усаживаюсь. Кен прощается, я говорю до свидания, он закрывает дверь, и водитель трогает с места. Погода испортилась. Черные тучи затягивают небо, на земле белые заплатки инея. Зеленое стало бурым. Покрытое листьями оголилось. Холод, зима, мир впадает в спячку.
Смотрю на мелькающий за окном замерзший пейзаж. Стекло запотевает от моего дыхания, начинаю дрожать. Съёживаюсь и смотрю на водителя, который тоже ёжится от холода, едет медленно, внимательно следит за дорогой.
А можно тут немножко подогреть?
Водитель оглядывается на меня.
Замерз?
Я отвечаю на его взгляд.