Страница 10 из 18
Поначалу он всего лишь использовал фамилию Де-Сильва для бронирования столиков в ресторанах, полагая, что для Эндрю Де-Сильвы выберут место получше, чем для какого-то там Кьюненена, поскольку в Калифорнии хватает людей с такой фамилией, и она выдает в своем обладателе филиппинца. Позднее, вернувшись в Сан-Диего, где никто в гей-сообществе под фамилией Кьюненен его не знал, он уже окончательно назовется Эндрю Де-Сильвой. Помимо фамилии он много чего еще позаимствовал из жизни супругов Де-Сильва. Так, рассказ миссис Де-Сильвы о том, как ей некогда довелось жить в отеле «Золотая дверь» на калифорнийском водном курорте Эскондидо в одном номере с рок-звездой восьмидесятых Деборой Харри[23], произвел на Эндрю столь неизгладимое впечатление, что он годами после этого бахвалился в барах района Хиллкрест тем, что его мать «регулярно отдыхала на водах с самой Дебби Харри», а сам он с ней ежегодно обедал.
Еще учась в Епископской, Эндрю повадился с мальчишеским восторгом примеривать на себя чужие личины, да так и не отучился от этой пагубной привычки. Прибыв в Беркли под конец 1988 года, он принялся шляться по ночным заведениям и вешать всем на уши лапшу, что он – «граф Ашкенази». И хотя многие находили его розыгрыши безобидной забавой, жившая по соседству с Эндрю и имевшая возможность внимательно к нему присмотреться психолог Элизабет Оглсби ничего забавного в его случае не находит.
«Весь его внутренний конфликт упирается в вопрос „кто я?“. Ему так и не представилось возможности сформировать в себе связное эго, отсюда и полная зацикленность на имидже: „Как я выгляжу? За кого меня принимают?“» Оглсби пришла к заключению, что динамика внутрисемейных отношений Кьюнененов стойко препятствовала формированию у Эндрю целостного каркаса личности. Если докопаться до самой глубины, считает Оглсби, «Эндрю двигали боязнь унижения и желание ни в чем не походить на родителей». «Ему казалось, что стóит ему только кого-то сыграть, как он тем самым и становится, – говорит она о неистребимой тяге Эндрю выдавать себя за избалованного сынка богатых родителей. – Не думаю, что он хоть краем сознания понимал, что с ним что-то глубоко не так. Я бы диагностировала его личность как пребывающую в пограничном состоянии с регулярными погружениями в психоз и последующими выходами из него. Чувство реальности, как фундамент, он вовсе утратил. Не понимал некоторых основополагающих вещей: что нужно по-настоящему учиться, если хочешь чего-то добиться в этом мире; что нужно работать. Люди, страдающие нарциссическим расстройством личности в столь тяжелой форме, мыслят следующим образом: „Если я ужé весь такой из себя в собственном представлении, следовательно, я в своем праве быть таким и вести себя сообразно“». Даже и в такой системе координат Эндрю мог бы чего-то в жизни добиться, но лишь при условии, что сам не принимал бы свое лицедейство всерьез, а относился к нему с иронией, тем более что своими спектаклями он окружающих весьма неплохо забавлял. Но вот беда: он всей душой хотел, чтобы его сказки принимали за чистую монету.
«Внешне ничего особо впечатляющего в нем не было. Но уже тогда он производил впечатление личности глубоко трагической. Такой, знаете ли, несчастнейший из несчастных из-за полного непонимания со стороны окружающих, смертельно нуждающийся хоть в одной подкрепляющей силы доброй улыбке. И при этом весь такой оживленный, гиперактивный. Но любое отторжение Эндрю переживал очень тяжело».
Как-то раз Эндрю заявил, что принадлежит к поколению одержимых двумя вещами – деньгами и смертью. В нем очевидно дремала предрасположенность к насилию: при всем своем отточенном причудливом лоске он охотно позволял себе говорить о насилии как вполне допустимом, когда нужно, средстве решения проблем. Начитавшись, к примеру, маркиза де Сада и романов типа «Алого первоцвета»[24], Эндрю с легкостью усвоил привычку демонстративно пренебрежительного – «на гильотину всех!» – отношения к закону, ибо исключительные познания и статус ставят человека превыше всяких законов. Еще более пугающим было регулярное использование им образов насилия в обиходной речи. Вместо устоявшегося «вывести из себя», например, Эндрю то и дело употреблял зловещую словесную конструкцию «довести до серии убийств в пяти штатах». В частности, вот его слова: «Если бы узнал, что у меня СПИД, это бы меня так взбесило, что довело бы до серии убийств в пяти штатах». Так же, как и: «Ну, это уже настолько возмутительно, что точно доведет меня до серии убийств в пяти штатах». Пророческие слова: к концу жизни на счету Эндрю числились пять убийств в четырех штатах.
«Каприччо»
При всей его болтливой откровенности относительно своей сексуальной ориентации в Епископской и при всей его душевной близости с Лиз и ее семьей Эндрю так ни разу и не признался Лиззи и Филипу в том, что он гей. В точности так же, как и в собственной семье, в общении с ними он этот вопрос всячески заминал, обходил стороной, заявляя, что не исключает собственной бисексуальности, выказывал всяческое уважение и глубочайшее почтение к церкви, а иногда и негодование по поводу открытых проявлений гомосексуальности. Эндрю умел тонко чувствовать грань дозволенного, и в результате семья позволяла ему и дальше проживать в своем доме.
Продолжая скрывать свою истинную сексуальную ориентацию от Лиззи и Фила, Эндрю в то же время энергично налаживал контакты со студенческой гей-тусовкой на кампусе в Беркли и вел дневник своих романтических встреч в людных барах квартала Кастро в Сан-Франциско. Кастро выглядел как обособленный вольный городок, где большинство населения составляют геи и лесбиянки. Эндрю свободно ориентировался в текущих политических делах и способен был поддержать разговор на эту тему, но политизированная атмосфера ему претила – да и не оценили бы в Кастро по достоинству его впитанный по ложечке консерватизм жителя Сан-Диего. Так что он предпочел сосредоточиться на светской жизни.
Производя впечатление парня совершенно безбашенного, Эндрю таковым и близко не являлся. В конце восьмидесятых Кастро колбасило от ужаса, вызванного эпидемией СПИДа, и Эндрю, подобно многим другим, был преисполнен тревоги, не подцепил ли он эту жуткую заразу. Еще в 1970-х годах 40 % опрошенных из 1500 белых американцев нетрадиционной сексуальной ориентации, проживавших в агломерации городов, расположенных по периметру залива Сан-Франциско, сообщили, что имели за свою жизнь более 500 половых партнеров[25]. Ко времени прибытия Эндрю там вовсю кипела дискуссия о том, влияет ли число партнеров на восприимчивость к инфекции и, как следствие, на риск ее заполучить или нет. На ранних этапах распространения ВИЧ/СПИДа некоторые лидеры гей-сообщества даже отказывались публиковать в подконтрольных им изданиях научные подтверждения самой возможности передачи ВИЧ половым путем.
Но и позже они продолжали крайне чувствительно относиться к любым намекам на то, что первопричиной обрушившейся на город и окрестности эпидемии чумы XX может являться сексуальная распущенность местного населения. Эндрю, однако, в зависимость риска от числа партнеров, судя по всему, поверил. Сексом он занимался часто, беспорядочно и скрытно – и вот тут-то на него и накатила волна страха, отягощенного чувством вины.
При этом Эндрю был настолько склонен к утаиванию от окружающих любых подробностей о своей интимной жизни, что многие просто считали его не то импотентом, не то человеком асексуальным. Привычно подавляя и притупляя свои истинные чувства, он научился не менее искусно скрывать и развившийся у него комплекс отверженности. Не привыкший легко мириться с поражениями, он вставал в позу напускного безразличия, стоило ему уловить лишь намек на недостаточную отзывчивость со стороны тех, кто ему нравился. Но это не мешало ему высматривать всё новые объекты и предпринимать всё новые попытки…
23
Дебора Энн Харри (англ. Deborah A
24
«Алый первоцвет» (англ. The Scarlet Pimpernel) – пьеса (1903) и роман (1905) английской писательницы Эммы Орци о приключениях британского роялиста в революционной Франции.
25
Данные Института изучения секса, гендера и репродукции, впоследствии названного именем его основателя Альфреда Кинси. – Примеч. авт.