Страница 39 из 49
Конфликт, вызванный строптивым поведением Теб-Тенгри, интерпретируется по-разному. Одни историки видят в нем отражение борьбы между светской и духовной властью, подобие противостояния между Генрихом II и Томасом Беккетом в Англии, имевшего место сорока годами ранее. Допускается даже возможность того, что Чингисхан потворствовал кризису с тем, чтобы ликвидировать Теб-Тенгри, представлявшего последнюю преграду на пути к абсолютистской власти{492}. Весь инцидент лишь усиливал презрительное отношение, выражавшееся среди приближенных, к жрецам и шаманам, этим тунеядцам и паразитам, но с ними приходилось считаться, так как они имели влияние в народе, хотя и были совершенно бесполезны в войне, истинном мериле ценности человека{493}. В соответствии с другой точкой зрения, этот конфликт утверждал победу новой системы Чингисхана над старым режимом, основанном на родственных и клановых узах. Согласно старым обычаям степей, Мунлик и его род имели все права на наследование войска Оэлун; Чингисхан ясно дал понять, что теперь главными факторами являются его воля, его команды и его указы.
Затем он назначил новым шаманом баарина Усун-беки, повышая престиж нового сана беки, но еще не устанавливая, что отныне все жрецы будут подчиняться хану{494}. Он уже взял на себя многие функции верховного жреца и, по некоторым сообщениям, самым натуральным образом входил в транс, выступая в роли шамана{495}. И все же главным результатом свержения Теб-Тенгри стало снижение влияния шаманизма в Монголии и повышение значимости языческой космологической веры в небесное божество и других религий. Шаманизм в большей мере соответствовал той эре, когда монголы представляли собой набор воюющих, разъединенных племен, а поклонение Тенгри, небесному божеству, уже было созвучно мировой империи{496}. Найманы, удостоенные высоких государственных должностей, получили дополнительные возможности благодаря широкому распространению несторианского христианства после гибели Теб-Тенгри. Его уход из жизни означал триумфальное пришествие несторианских христиан, утверждению которых Чингисхан способствовал, видя в этой вере религию, ему не противостоящую{497}. Интересно, что даже после дискредитации Мунлика и его семейства Чингисхан и его сподвижники считали очень важным напоминать монголам заявление Теб-Тенгри о том, что хан – избранник бога{498}. Может быть, он интуитивно понимал, что нельзя слишком быстро загонять монголов в новую эру, что ускоренный темп перемен приведет их в замешательство и деморализует.
В то же время он был решительно настроен на то, чтобы утверждать в жизни свой новый свод законов с тем, чтобы земные интересы преобладали над религиозными чувствами, чтобы так называемые светские, мирские помыслы ценились больше так называемых священных, духовных. Подразумевая, что Теб-Тенгри фактически совершил предательство, Чингисхан провозгласил новую правовую норму, предусматривавшую смертную казнь за любые контакты с иностранной державой без его соизволения{499}.
Еще одно замечание по поводу смерти Теб-Тенгри касается ее поразительного сходства с гибелью Джамухи, исключая, конечно, бескровное убийство шамана. Они оба обладали недюжинными способностями, перед обоими Чингисхан был в большом долгу и обоих безжалостно предал смерти, когда они стали для него бесполезны или начали представлять угрозу его гегемонии. Две смерти, произошедшие с временным разрывом в несколько лет, были страшным предупреждением для всех, кто посмел бы бросить вызов воле великого хана или его законам{500}.
Одним из самых значительных нововведений курултая 1206 года было утверждение свода законов – Великой Ясы. Она обновлялась курултаем 1218 года и последующими общегосударственными собраниями. Этот документ можно рассматривать с разных точек зрения. Отчасти это был воинский устав, отчасти систематизация традиционных обычаев и табу степи, отчасти собрание различных идей, заметок и суждений самого великого хана и отчасти иллюстрация искреннего желания обдумать и предугадать проблемы, с которыми империя может столкнуться уже в ближайшем будущем.
Каждый из этих аспектов нуждается в детализации. Самая благодатная сфера – нормы, ценности, мифы, идеи и специфические особенности, характеризующие кочевой образ жизни монголов. Взять, к примеру, обычай забоя животных. Монголы укладывали животное на спину, успокаивали или держали, не давая брыкаться, пока мясник разрезал грудную клетку и обрывал аорту, вызывая обильное внутреннее кровотечение{501}. Вся кровь затем выкачивалась и использовалась для приготовления колбасы. Монголы редко забивали животных летом, но если какое-то животное погибало, его тушу разрезали на полосы и высушивали. Даже зимой на еду обычно забивали овец, если только не надо было забить лошадь по случаю важной религиозной церемонии{502}. Любые грубые действия, совершенные в отношении лошади, сурово наказывались, в том числе и случайный удар уздой или поводьями, не говоря уже о ранении или краже. Конокрад был злейшим врагом, потому что лошадь часто спасала жизнь человеку: в крайней нужде монгол вскрывал вену на ноге лошади, пил кровь и заклеивал рану. Запрещалось опираться на кнут, которым вы погоняете лошадь, и касаться кнутом стрел, потому что он был таким же священным, как и сам конь.
Общее благоговейное отношение к животному миру распространялось и на птиц, особенно птенцов. Очевидно, действовал инстинкт самосохранения: убийство детенышей неизбежно приведет к вымиранию всего вида{503}. Другие табу касались стихий. Особенно священным был огонь. Запрещалось вонзать в него нож и даже касаться им огня, нельзя было рядом с ним и колоть дрова: это могло означать, что и огню «отрубают голову». Боги огня тогда могут в отместку наслать лесные пожары{504}. Множество суеверий было связано с водой, видимо, в силу боязни гроз, часто случавшихся в Монголии и, вероятно, разрушительных, особенно когда они обрушивались на огромные стада в открытой степи{505}. Страхом, который вызывался сверканием молний (монголы верили, что их извергало животное, наподобие дракона), следует, очевидно, объяснять запрет на купание в струящейся воде весной и летом. Не врожденным отвращением к гигиене, как думали некоторые западные визитеры, а боязнью оскорбить духов воды, которые могут вызвать грозы и наводнения; по этой же причине запрещалось мочиться в воду или проливать что-либо на землю{506}.
Табу, относившиеся к еде, тоже были связаны с опасениями навредить духам и демонам. Очень строго наказывалось выплевывание еды: нарушителя протаскивали через дыру в стене и казнили{507}. Запрещалось наступать на порог юрты хана. Обычным наказанием была смертная казнь, но когда Карпини и его монахи ненароком нарушили табу в 1246 году, им просто вынесли предупреждение: чужеземцы могли и не знать обычаев степей{508}. В дверном косяке и пороге для монгола заключался таинственный смысл: образы божеств домашнего очага находились по обе стороны дверного проема{509}.
492
Fletcher, Studies pp. 34–35.
493
RT i p. 431.
494
For the increasing importance of beki see Vladimirtsov, Le regime social pp. 60–62; Pelliot, ‘Notes sur le “Turkestan”,’ loc. cit pp. 49–51; Doefer, Elemente pp. 235–236.
495
JR ii pp. 1077–1078; V N. Basilov, ‘The Scythian Harp and the Kazakh Kobyz: In Search of Historical Co
496
J. J. Saunders, ‘The Nomad as Empire Builder: A Comparison of the Arab and Mongol Conquests,’ in Rice, Muslims and Mongols pp. 36–66; Jean Paul Roux, ‘Tangri: Essai sur le ciel-dieu des peuples altaiques,’ Revue de I’histoire des religions 149 (1956) pp. 49–82, 197–230; 150 (1956) pp. 27–54, 173–212; N. Palliser, ‘Die Alte Religion der Mongolen und der Kultur Tschingis Chans,’ Numen 3 (1956) pp. 178–229; Osman Uran, ‘The Ideal of World Domination among the Medieval Turks/ Studia Islamica 4 (1955) pp. 77–90.
497
Gumilev, Imaginary Kingdom p. 260.
498
Paul Meyvaert, ‘An Unknown Letter of Hulagu II, Il-Khan of Persia tQ King Louis XI of France,’ Viator 11 (1980) pp. 245–259 (at p. 252).
499
SHC p. 182.
500
L. Hambis, ‘Un episode mal co
501
Pelliot, Notes sur Marco Polo i pp. 77–78; Allsen, Culture and Conquest pp. 128–129; Meignan, Paris to Pekin (1885) pp. 354–355.
502
Amitai-Preiss & Morgan, Mongol Empire pp. 200–222.
503
Ratchnevsky, ‘Die Rechtsverhaltnisse bei den Mongolen im 12–13 Jahrundert,’ Central Asiatic Journal 31 (1987) pp. 64–110 (at pp. 78–80).
504
Dawson, Mongol Mission p. 12.
505
JB i pp. 204–205; Jackson & Morgan, Rubruck p. 90; Dawson Mongol Mission p. 17.
506
Alinge, Mongolische Gesetze p. 43; Lech, Mongolische Weltreich p. 96; Silvestre de Sacy, Chrestomathie arabe ii pp. 161–162; d’Ohsson, Histoire ii p. 618. For the lightning dragon see RT i p. 82.
507
Dawson, Mongol Mission p. ix.
508
ibid. pp. 54–56, 63, 194, 196; Jackson & Morgan, Rubruck p. 117; Heinrich Dorrie, ‘Drei Texte der Geschichte der Ungarn und der Mongolen,’ Nachtrichten der Akademie der Wissenschajten in Gottingen 6 (1956) pp. 125–202 (at p. 175); Skelton, Marston 8i Painter, Vinland Map pp. 90–91.
509
Yule & Cordier, Ser Marco Polo i pp. 385–386; Yule, Cathay and the Way Thither ii p. 224.