Страница 40 из 49
Большинство запретов Чингисхан счел необходимым включить в свой новый кодекс, но главная его цель состояла в том, чтобы создать атмосферу органичной солидарности в нации и государстве, разрушить старые стереотипы культуры и мышления и сформировать новую универсальную идеологию. Он сам и вложил в свою Ясу главное противоречие, пытаясь одновременно и сохранить преемственность, и разрушить старые корни{510}.
К сожалению, все, что касается Ясы, является предметом жесточайших научных дискуссий. Главная проблема заключается в том, что кодекс не сохранился в письменном виде, уцелели лишь отдельные фрагменты неясного происхождения. Это дает возможность некоторым скептикам в академическом сообществе сомневаться в том, что Яса существовала в письменном виде, и даже предполагать, что она вообще представляла собой лишь набор отдельных высказываний, максим и афоризмов Чингисхана, так сказать, obiter dicta[53]{511}. Скепсис выражается в самых разных формах. Некоторые авторы указывают на то, что в писаных законах не было никакого смысла, так как монголы были поголовно неграмотные. Другие утверждают, что для Чингисхана было важно насаждать веру в существование такого кодекса, даже если его и не было в действительности, поскольку это предоставляло ему свободу действий в обнародовании законов, которые в другом варианте воспринимались бы как приказания и указы деспота{512}. Арабский ученый Ибн Баттута в то же время заверяет нас в том, что полный текст документа действительно существовал в исполнении на уйгурском языке{513}. Так называемая «Великая книга Ясы», возможно, была неким справочным пособием для императора и имперских юристов наряду с публичными указами, широко применявшимися и известными под названием «билики»{514}. Имели хождение и «малые ясы» – сборники племенных и клановых обычаев, народных традиций и нравов. Они почитались, но если вступали в противоречие с Великой Ясой, то побеждали положения главного закона.
Если Великая Яса была действительно эзотерическим документом и, как и «Тайная история», была доступна только элите под предлогом того, что она священная или запретная, то возникает закономерный вопрос. Зачем кому-то понадобилось держать в неизвестности положения закона, которые в то же время надлежало соблюдать?{515} Такая ситуация неизбежно порождает проблемы почти библейского толкования Ясы, явно обреченного на искажения. Кроме хорошо известного принципа, гласящего, что незнание закона не освобождает от ответственности, существует и другое правило, уходящее своими истоками в глубокую древность и утверждавшее, что не может быть тайных законов: lex non promulgata non obligat[54]. Однако, судя по многим свидетельствам, аргумент «таинственности», несмотря на оригинальность, явно страдает экзальтацией. Сторонники этой точки зрения любят ссылаться на то, что о Ясе совершенно не упоминает великий персидский историк Рашид ад-Дин, хотя ясно, что уже тогда кодекс был признанной частью правого мирового поля и не нуждался в разъяснениях. Кроме того, другой не менее авторитетный историк, Джувейни, уделяет документу большое внимание, и его свидетельства можно игнорировать только в том случае, если к нему злонамеренно применить аргументы ad hominem[55]{516}.
Для понимания значимости Великой Ясы правильнее было бы сопоставить ее с другими знаменитыми правовыми кодексами в истории человечества. Можно найти, например, определенное сходство системы Чингисхана с известным вавилонским кодексом законов Хаммурапи, обычно датирующимся XVIII веком до нашей эры, не только в драконовских мерах наказания («око за око» у Хаммурапи), но и в положениях, касающихся семьи, наследства, отцовства, развода, сексуальных связей, коммерческих контрактов. В кодексе Хаммурапи выражено намного больше симпатии к труженику и потребителю (особые статуты о заработках погонщиков волов и хирургов и наказания для «шабашников»), чем в Ясе{517}.
Другой пример правого кодекса древности являют законы Моисеевы, законы чистоты, личной гигиены, чистой и нечистой еды, жертвенности и жертвоприношений, моральные предписания об убийстве, воровстве, браке, разводах, прелюбодеянии, собственности, наследовании и т. п.{518} Эти темы отражены и в Ясе, как и другие созвучия с Пятикнижием. Сюжет зарабатывания выкупа невесты, пережитый Чингисханом в молодости в семье унгиратов, необъяснимо повторяет библейскую историю об Иакове, семь лет служившим Лавану за Лию и семь лет – за Рахиль. Оба кодекса осуждают скотоложство и содомию{519}.
Можно сравнить Ясу и с другими знаменитыми кодексами, действовавшими в краях, далеких от мира Чингисхана. Кодекс Юстиниана VI века, в сущности, был компендиумом действующего римского права, включая публичное, частное и обычное право, все имперские распоряжения, начиная со времен Адриана, и все комментарии сведущих юристов. Здесь была более сложная и утонченная среда, чем мир степей Чингисхана, но и в этой среде опальных ересей и язычества господствовал менталитет надзора и контроля{520}. Некоторые аналитики утверждают, что даже кодекс Наполеона не свободен от монголизма, к примеру, в явных инквизиторских склонностях уголовного законодательства и в отсутствии прецедентного права, из-за чего невозможно реализовать на практике теоретическое различие между исполнительной и законодательной властью{521}. Естественно, в империи Чингисхана и мысли не возникало о возможности законодательного оспаривания решений исполнительной власти, но и сегодня можно услышать заявления консервативных критиков о том, что Верховный суд в Соединенных Штатах узурпирует функции, обыкновенно принадлежащие исполнительной власти. А некоторые циники во всеуслышание заявляют, что Яса Чингисхана была либеральнее кодекса Наполеона, так как французский император лишил женщин прав на развод.
Все сходства и расхождения становятся понятнее при более внимательном рассмотрении содержания Ясы. Вряд ли стоит удивляться тому, что в военизированном обществе, какое и существовало в монгольской империи, значительная часть кодекса посвящена военным вопросам: мобилизации армии, проведения военных кампаний, поддержания отношений с иностранными державами. За неисполнение долга и неподчинение хану полагалась смертная казнь, и даже те, кто совершал явные и объяснимые ошибки, могли понести такое же наказание, если у хана от бешенства закипала кровь{522}. Командиры минганов могли контактировать друг с другом только через хана, и если они нарушали предписанные им правила, то им надлежало распластаться ниц перед гонцами императора, посланными, чтобы вызвать их для объяснений. В каждом таком случае Чингисхан посылал самого негодящего гонца, чтобы усилить унижение{523}. Все командующие обязывались раз в год являться на доклад и инструктаж, и Чингисхан постановил: те, кто не услышат его слов, исчезнут «подобно камню, падающему в глубокую воду, или стреле, улетающей в камыш, поскольку такие люди не подходят для командования войском»{524}. Привлекательность воинской службы обеспечивалась специальным указом, предписывавшим лицам мужского пола, не занятым ратным делом, трудиться безвозмездно на государство, но и участь воина была нелегкой. Кочевнику-солдату надлежало прибыть по первому зову с оружием, в латах и в первоклассной боевой готовности или подвергнуться штрафованию; если его не оказывалось на месте сбора, то призывника заменяли его жена или любая другая женщина из семьи. Если воин начинал заниматься грабежом до приказа командира, его казнили. Если он не поднимал оружие, оброненное солдатом, шедшим впереди, с ним поступали таким же образом{525}. Если в битве погибало слишком много монголов, то уцелевших воинов чаще всего ожидала казнь за то, что они не дрались в полную силу. Чингисхан поднимал боевой дух воинов тем, что перед битвой держал их на полуголодном рационе и загружал тяжелой работой; они рвались в бой, подобно стае разъяренных одичавших собак, жаждущих после победы насладиться грабежом, едой и отдыхом{526}. Как и у спартанцев, суровый военный режим подразумевал жесточайшую дисциплину и понимание того, что ты должен вернуться из битвы либо со щитом, либо на щите{527}.
510
Darling, Social Justice pp. 103–106.
53
Случайных замечаний (лат.).
511
See especially the four-part article by David Ayalon, ‘The Great Yasa of Chingiz Khan: A Re-examination,’ Studia Islamica 33 (1970) pp. 97–140; 34 (1971) pp. 151–180; 36 (1972) pp. 117–158; 38 (1973) pp. 107–156. He writes that there are ‘possibly insuperable difficulties in establishing the nature and contents of the Mongol yasa, its association with Chingiz Khan himself, or even whether it existed as a written coherent, enforceable code of laws’ (34 (1971) p. 172).
512
D. O. Morgan, ‘The “Great Yasa” of Chingiz Khan and Mongol Law in the Ilkhanate,’ Bulletin of the School of Oriental and African Studies 49 (1986) pp. 163–176 (at pp. 169–170).
513
Gibb, Ibn Battuta pp. 560–561; cf also Robert Irwin, ‘What the Partridge Told the Eagle: A Neglected Arabic Source on Chinggis Khan and the Early History of the Mongols,’ in Amitai-Preiss & Morgan, Mongol Empire pp. 5–11.
514
Riasanovsky, Fundamental Principles p. 25.
515
Morgan, ‘Great Yasa’ p. 169.
54
Закон не обязателен, если не обнародован (лат.).
55
Предубеждение, очернительство (лат.).
516
Which is essentially what the arch-sceptic Ayalon does (Ayalon, ‘The Great Yasa’ (1971) p. 134; (1972) pp. 152–154). Even Morgan, who accepts part of Ayaloris argument, decisively parts company from him at this point (Morgan, ‘Great Yasa’ p. 166).
517
Driver & Miles, Babylonian Laws; Darling, Social Justice pp. 15–32 (esp pp. 21–22).
518
Van Seters, Pentateuch, esp. pp. 190–210.
519
Exodus 12.
520
Blume, Justinian Code (2009).
521
Holtman, Napoleonic Revolution.
522
Lech, Mongolische Weltreich p. 96.
523
Riasanovsky, Fundamental Principles pp. 84–85.
524
Riasanovsky, Fundamental Principles p. 86.
525
G. Vernadsky, ‘The Scope and Content of Chingis Khan’s Yasa,’ Harvard Journal of Asiatic Studies (1938) pp. 337–360 (at pp. 350–351).
526
G. Vernadsky, ‘The Scope and Content of Chingis Khan’s Yasa,’ Harvard Journal of Asiatic Studies (1938) p. 350; Lech, Mongolische Weltreich p. 125.
527
Silvestre de Sacy, Chrestomathie arabe ii p. 161.