Страница 37 из 49
Кешик был типичным примером военной паранойи Чингисхана. Военное формирование постепенно взяло на себя и гражданские функции, превратившись одновременно и в штабной колледж, и в школу для подготовки гражданской администрации. На его основе были организованы десять ведомств, на которые возлагались определенные задачи – от обслуживания двора, кухни, лагеря, ухода за стадами скота и табунами лошадей до отправки посланников в зарубежные миссии{462}. С годами Чингисхан все чаще использовал стражу в роли гражданских администраторов: в соответствии с привычными аномалиями в его системе эти люди, занимавшие скромные должности в охране, назначались на высокие посты в имперской администрации{463}. Ночные стражники также участвовали в разрешении судебных дел наравне с верховным судьей Шиги-Хутуху{464}. Кешик сыграл главную роль в становлении администрации будущей монгольской империи{465}.
Система управления империей, созданная Чингисханом, была столь эффективной, что она пережила несколько лет острейшей фракционности, последовавших за смертью его сына и преемника Угэдэя в 1241 году, перед тем как окончательно распасться. Сам Чингисхан подорвал почти совершенное государственное устройство, проявив обыкновенную человеческую слабость, когда пошел на уступки сыновьям, недовольным решениями 1206 года. В общем-то, их недовольство было надуманное. Толуй был назначен главнокомандующим армией. Джучи заведовал всем охотничьим хозяйством. Джагатай должен был повсюду наладить исполнение Ясы, нового законодательства Чингисхана, а Угэдэй был верховным управляющим империи{466}. Но все они, кроме Толуя, были в ранге командира мингана, а таких тысячников в империи насчитывалось более чем девяносто. Им не нравилось и то, что Чингисхан использовал их как пешки в своих играх с завоеванными народами, женил на чужеземных принцессах: Угэдэю дал в жены найманку Дорегене, вдову меркита, а Толую – кереитку Сорхахтани{467}. Они даже не могли жить там, где им бы хотелось; Чингисхан сам назначал местожительство своих главных командиров, а те, в свою очередь, определяли, где жить начальникам минганов, а тысячники указывали, где жить сотникам, и т. д.{468}.
В 1209 году Чингисхан объявил новое деление империи, распределяя между сыновьями войска, земли и деньги. Система апанажей в средневековой Европе означала дарение земли или денег младшим сыновьям королей, но в Монголии принцип дарения младшему сыну применялся только в отношении наследуемых земель. Здесь Чингисхан и совершил свою самую большую ошибку. Создав централизованную бюрократию, игнорировавшую традиционные узы родства, он восстановил их под давлением сыновей.
Сначала Чингисхан распределил войска. От всей армии 44 500 воинов он выделил для своей семьи. Джучи получал 9000 воинов, Джагатай – 8000, Угэдэй и Толуй – по 5000. Хасару выделялись 4000 воинов, Бельгутаю – 1500, любимцу хана Эльджигидею – 2000, а Оэлун и Тэмуге на двоих – 10 000[49]. Мать Чингисхана обиделась, спросив: почему ей надо делиться с одним из сыновей?{469} Сыновья и братья наделялись также и землями. Джучи даровались земли на Иртыше и далее на запад, «куда только смогут доскакать наши кони», что в итоге означало завоевание всей Евразии и России. Джагатаю достались Западный Тянь-Шань и бассейн реки Тарим, а позднее он завладел Западным Туркестаном, и его владения простирались от Самарканда до государства Каракитаев. Угэдэй получил Джунгарию, западные склоны Алтая и территории на востоке и северо-востоке озера Балхаш – то есть в сущности бывшие земли найманов. Толуй, младший сын, как и полагалось по монгольским традициям, унаследовал Центральную Монголию. Отпрыски Хасара завладели землями в долинах рек Аргунь и Хайлар, а Тэмуге после 1219 года наследует вассальное государство Корею{470}. Апанажи будут называться улусами, вместе с территориями перейдут в собственность и люди в качестве подданных, луга и пахотные угодья для пропитания населения и подати для поддержания двора и достойного уровня жизни. Сама система улусов требовала перманентных завоеваний, поскольку доходы обеспечивались в основном данью{471}.
В то же время система улусов создавала и проблемы, которые перевешивали их достоинства. Хотя апанажи, дарованные сыновьям, не предназначались для того, чтобы из них в будущем выросли независимые царства, эта опасность всегда существовала, и с неизбежностью так и случилось, а мы получили еще один пример той роли, какую играют в истории непредвиденные обстоятельства. Чингисхан вследствие обыкновенной родительской слепоты утерял проницательность и дальновидность{472}. Он даровал сыновьям улусы, исходя из того, что они будут ими заниматься, развивать, возмещать затраты, однако, кроме Джучи, никто больше его надежд не оправдал. Предполагалось, что они будут также содержать войска, пополнять казну, подчиняться отцовскому надзору, но сыновьям не по нраву пришлись любые ограничения.
Чингисхан попытался разрешить проблему неповиновения сыновей и исключить возможность бунта, назначив в апанажи политических комиссаров (яргучи)[50]. Эти люди должны были стать его «ушами и глазами», проводить переписи и оценку наличной добычи и богатства с тем, чтобы доходы улусов распределять между сыновьями и центральной властью{473}. Со всей очевидностью возникали вопросы, касающиеся коррупции и растрат. Желая избежать этих трудностей, Чингисхан назначил сборщиков налогов (дарухачи)[51], которые должны были обеспечить поступление в казну 70 процентов налогов на шелк. Регулярное и организованное взимание налогов было непривычно для кочевого образа жизни (в отличие от набора рекрутов на войну) и для властей представляло серьезную проблему; сами кочевники решали ее очень просто – переезжали в другое место{474}.
Еще одну непростую проблему создавало отсутствие четких границ между улусами, из-за чего возникали споры и раздоры как между братьями, так и между братьями и местными правителями. Система улусов не действовала в соответствии с замыслами Чингисхана: ведь он же хотел властвовать со стороны и давать определенную свободу местным владыкам, пока они исправно платили подати. Альтернативой этому могла быть только дорогостоящая военная оккупация. Заносчивость сыновей тоже создавала головную боль: сановники Чингисхана неизбежно вступали с ними в конфликт, когда они чересчур рьяно защищали свой суверенитет и достоинство. Чингисхану приходилось приставлять к ним командующих гарнизонами из числа своих кешиктенов, чтобы напоминать сыновьям, кто здесь главный{475}.
В крайнем случае, непослушных отпрысков можно было вызвать на суд великого монгольского собрания (яргу), единственного органа власти, наделенного полномочиями расследовать проступки чиновников, неправомерные действия вассалов и фракционеров в государевой семье. На таких процессах в роли обвинителя обычно выступал Бельгутай, Чингисхан вызывал экспертов в стиле инквизиции, а царевичей защищали советники-адвокаты{476}. Чингисхан очень остро реагировал на любые проявления (реальные или надуманные) неуважительного к себе отношения со стороны сыновей, и не раз помощникам приходилось отговаривать его от намерений предать казни кого-нибудь из них за неповиновение.
462
Pelliot, ‘Notes sur le “Turkestan”,’ pp. 28–31; Mostaert, Sur quelques passages pp. 244–249, Edouard Chava
463
JB i p. 31; Dawson, Mongol Mission pp. 26, 32–33; Jackson & Morgan, Rubruck p. 31.
464
SHO pp. 203, 214; SHR p. 157.
465
Hsiao, The Military Establishment of the Yuan Dynasty (Harvard 1978) pp. 33–35; T. Allsen, ‘Guard and Government in the Reign of Grand Khan Mongke, 1251–59,’ Harvard Journal of Asiatic Studies 46 (1986) pp. 495–521; Charles Melville, ‘The keshig in Iran,’ in Komaroff, Beyond the Legacy pp. 135–165.
466
JB i p. 40.
467
Rachewiltz, Commentary pp. 877–878.
468
Lech, Mongolische Weltreich p. 98.
49
В русском переводе «Сокровенного сказания» речь идет не о воинах, а о юртах (§ 242). Здесь также указано, что Чингисхан дал 10 000 юрт матери и отчигину, самому младшему брату отца Даритаю. – Прим. пер.
469
SHC p. 175; SHO p. 225; SHR pp. 166–167.
470
JB i pp. 42–43; Barthold, Turkestan pp. 392–393 For the Korean land settlement see Henthorn, Korea p. 195.
471
F. Schurman, ‘Mongolian Tributary Practices in the Thirteenth Century,’ Harvard Journal of Asiatic Studies 19 (1956) pp. 304–389. A possible defence of Genghis is his oft declared tenet that leaving the succession to the one who emerged as most able would inevitably result in civil war, and this was best avoided by fixed inheritances (JB i p. 186).
472
Peter Jackson, ‘From Ulus to Khanate: The Making of the Mongol States/ in Amitai-Preiss & Morgan, Mongol Empire pp. 12–38 (at pp. 35–36); Jagchid & Hyer, Mongolia’s Culture p. 355.
50
Яргучи – судьи по гражданским делам. – Прим. пер.
473
The director of the bureau of political commissars was Belgutei (Buell, Dictionary pp. 15–16, 123–124, 166, 170, 224–225, 254, 279).
51
Дарухачи – наместники. – Прим. пер.
474
John Masson Smith, ‘Mongol and Nomadic Taxation/ Harvard Journal of Asiatic Studies 33 (1970) pp. 46–85; D. O. Morgan, ‘Who Ran the Mongol Empire?’ Journal of the Royal Asiatic Society 10 (1982) pp. 124–136; F. W Cleaves, ‘Daruya and Gerege/ Harvard Journal of Asiatic Studies 16 (1953) pp. 235–279.
475
For some of these problems see Biran, Qaidu pp. 69–77; Barthold, Four Studies i pp. 128–131.
476
JB ii pp. 579–583; RT ii pp. 406–409.