Страница 36 из 49
И наконец, феномен «супертрайбализма» из возможности, которая постоянно присутствовала в монгольской истории и упускалась вследствие фракционности и недальновидности вождей, стал реальностью. Используя книжный язык политологии, можно сказать, что мы наблюдаем типичный процесс «государственного строительства». Прежние попытки проводить политику панмонголизма преследовали кратковременные цели максимизировать военные успехи{448}. Чингисхан блистательно разрушил старую клановую систему, заменив ее, по выражению одного комментатора, «реформатированной десятичной клановой структурой»{449}. Новое сословие сановников не могло передать по наследству свои привилегии детям, поскольку меритократическая система «вознаграждения по способностям и заслугам» исключала непотизм и кумовство. Лишь одна проблема, связанная с открытым приемом на службу, как это казалось «старым монголам», могла возникнуть со временем, когда в минганах и туменах большинство с неизбежностью будет состоять из представителей покоренных народов{450}.
Критики Чингисхана иногда подвергают сомнению его достижения, педантично указывая на то, что десятичная система искони принадлежала киданям, одно время доминировавшим в степях. Но такими упрощенными замечаниями вряд ли можно умалить историческую роль Чингисхана и его монголов. Они во многом шли непроторенными путями, проявляя самобытность и находчивость, не всегда удобную и приятную для соседей. Их идеология была глобалистской, они были способны молниеносно мобилизоваться, преодолевать огромные расстояния и вести немыслимо опустошительные войны. В своем менталитете и образе жизни они многое переняли из других культур, в том числе от тюрков, персов, китайцев и киданей{451}. И новое государство Чингисхана было самобытное, не простое скопление племен, а унитарное национальное образование, созданное путем слома старой клановой системы, перераспределения отдельных элементов, сращивания и слияния их в новое государственное содружество.
Есть смысл еще раз напомнить о том, насколько Чингисхан смог революционизировать степное сообщество. Изначально монголы жили семьями, которые эволюционировали в кочевые группы из пятидесяти до сотни человек, переросшие в кланы, по определению означавшие фракционность и разлад. Бытовало фактическое рабство или, по крайней мере, вассальная зависимость – бедные семьи отправляли сыновей в услужение вождю клана в обмен на обеспечение средствами для существования. Такие молодые люди (их называли «отогу боолод») не могли уйти от хозяина, в отличие от свободных соплеменников{452}. Два главных монгольских клана – тайджиуты и борджигины – постоянно враждовали по любому поводу, спорили даже по поводу того, кто из них проявляет больше милосердия в отношении крепостных (историки сделали вывод, что борджигины){453}. В каждом племени, предположительно, были традиционные «сыны света», «нируны», и менее достойные существа «дарлекины»; оба клана считали себя «нирунами», относя соперника в категорию, можно сказать, «морлоков»[48]{454}. Взаимодействие могло быть только во время охоты за добычей или грандиозного налета. Чингис родился, когда монголы все еще платили дань цзиньцам и были «маленьким народом, глупым народом, жадными и грубыми варварами». После реформ 1206 года отдельные индивиды и целые племена сражались бок о бок с воинами, которых прежде следовало убивать: Чингисхан мудро определил безопасную численность побежденных кереитов, найманов и других племен в каждом мингане{455}. До Чингисхана племена Монголии сражались только за поживу или в гражданской войне за наследие. После 1206 года можно было не только вдоволь поживиться добычей, но и возникла новая атмосфера в войсках, позволявшая каждому человеку прославиться без того, чтобы автоматически приписывать подвиги таланту полководца, как это случалось раньше.
Но были и негативные моменты. Вместе с водой – родословными и другими атрибутами клановой системы – Чингисхан выбросил и ребенка – включая и традицию взаимоотношений «анд», которая стала отмирать после 1206 года. Наряду с возникновением того, что мы называем государством, чему способствовала крупномасштабная мобилизация всего населения, углубилось неравенство в богатстве, статусе и рангах; парадоксально, но меритократия породила новый класс «жирных котов»{456}. Безусловно, все эти тенденции взаимно переплетались, однако именно новая вера в небывалые экономические возможности погубила значимость отношений побратимства. Как верно заметил один историк, «после унификации Чингисханом жизни в степях отмерла необходимость во взаимоотношениях анд, поскольку вожди кочевников стали неотъемлемой частью нового императива и утратили свою автономию»{457}.
Последним необходимым дополнением к новой системе государственного устройства стало формирование собственной версии преторианской стражи – кешиктенов. О степени милитаризации нового государства свидетельствует статистика. До 1206 года у Чингисхана было 150 телохранителей: 80 ночных и 70 дневных стражей. После курултая 1206 года Чингисхан довел численность дневной стражи до 10 000 человек, утвердив, кроме того, 1000 человек ночными стражами и 1000 человек колчаноносцами{458}. Они и составляли знаменитый кешик Чингисхана. Резкое увеличение численности стражи не имело никакого отношения к безопасности: после успешного завершения монгольских войн угроза хану значительно снизилась, но именно такой железной хваткой Чингисхан брал в руки свою новую государственную систему. Для того чтобы обеспечить преданность командующих минганами, да и всех власть имущих в своем государстве, Чингисхан призвал на службу, по крайней мере, одного сына из каждой семьи фактически в качестве заложника и гаранта хорошего поведения{459}. Забирая детей в возрасте пятнадцати лет и приобщая их к нормам меритократии и безусловной верности хану, Чингис создавал воинство, абсолютно преданное ему и его государству и чуждое клановым ценностям, народным обычаям и традиционному флибустьерству. Многоплеменная элита исполняла только приказы Чингисхана.
В основе преданности лежала правдоподобная видимость того, что Чингисхан знал в лицо и имена каждого кешиктена из 10-тысячной стражи; имена, которые он не помнил, ему нашептывали приближенные: этот феномен потом в точности повторит Наполеон{460}. По обыкновению Чингисхан предельно точно определял обязанности стражи и колчаноносцев: к примеру, ночным стражам запрещалось покидать лагерь, несмотря на опасность, если, конечно, вылазку не устраивал сам хан. Дисциплина была суровая. За пропуск дежурства в первый раз полагалось наказание из трех палочных ударов, во второй раз – семь палочных ударов, а в третий раз – тридцать семь палочных ударов и ссылка в места не столь отдаленные. Начальникам стражи не разрешалось снимать с дежурства кого-либо без позволения самого хана, бить стражников (если они не уходили с поста) и казнить. Стражникам за хорошую службу полагалось вознаграждение деньгами, выпивкой и женщинами, и, кроме того, по своему положению они были выше армейского воина, включая и командующих минганами{461}. Возникала абсурдная ситуация: Субэдэй и Джэбэ теоретически уступали любому стражнику в кешике, хотя командовали минганами и входили в узкий круг из девяти самых преданных паладинов.
448
For these earlier manifestations see Jean-Philippe Geley, ‘L’ethnonyme mongol a l’epoque ргё-cinggisquanide (Xlle siede),’ Etudes Mongoles io (1979) pp. 59–89 (esp. pp. 65–83); P. B. Golden, ‘Imperial Ideology and the Sources of Political Unity amongst Pre-Cinggisid Nomads of Western Eurasia,’ Archivum Eurasiae Medii Aevi 2 (1982) pp. 37–76; Thomas T. Allsen, ‘Spiritual Geography and Political Legitimacy in the Eastern Steppe,’ in Claessen & Oosten, Ideology pp. 116–135 (esp pp. 124–127); Rachewiltz, Commentary p. 296.
449
Lane, Daily Life p. 15.
450
Rachewiltz, Commentary pp. 817–842.
451
M. Biran, ‘The Mongol Transformation from the Steppe to Eurasian Empire,’ Medieval Encounters 10 (2004) pp. 338–361. Almost every writer on Genghis emphasises his supposed debt to the Khitans (see Krader, Social Organisation p. 201). But as Biran underlines, the points of similarity were wholly artificial. The Mongols were much more destructive; they favoured direct, the Khitans indirect, rule; the Mongols depended on continuous expansion and paid their troops with booty, not wages; and the Khitans never mastered mass mobilisation for vast conquests (Biran, Qara Khitai pp. 202–206).
452
Slavery under the Mongols is much misunderstood. Usually they had bond slaves, and nothing similar to the system pre-1861 in the Southern States of the USA existed.
453
Vladimirtsov, Le regime social pp. 80–82.
48
Нируны – «собственно монголы», дарлекины – «монголы вообще», морлоки – гуманоиды-каннибалы, живущие под землей, персонажи жанра фантастики. – Прим. пер.
454
For the Nirun/Durlukin distinction see Erdma
455
For a survey of the vast change see Khazanov, Nomads pp. 128, 132–133, 148–152; Cribb, Nomads in Archaeology pp. 45–49.
456
Asimov & Bosworth, History of Civilizations iv part 1 pp. 243–259.
457
Barfield, Perilous Frontier p. 192.
458
SHO pp. 212–213; SHR pp. 152–154; SHC pp. 162–166.
459
Pelliot, ‘Notes sur le “Turkestan”,’ pp. 27–31; F. W Cleaves, A Chancellery Practice and the Mongols in the Thirteenth and Fourteenth Centuries,’ Harvard Journal of Asiatic Studies 14 (1951) pp. 493–526 (esp. pp. 517–521); E. Haenisch, ‘Weiterer Beitrag zum Text der Geheimen Geschichte der Mongolen,’ Zeitschrift der deutschen Morgenlandischen Gesellschaft in (1961) pp. 139–149 (at pp. 144–149).
460
Atwood, Encyclopedia p. 298.
461
SHO pp. 213–219; SHR pp. 155–161; SHC pp. 166–171.