Страница 23 из 46
Тут мы имеем один из тех скачков мысли, который стоит отметить. По сути, Йога просто требует усилием осознать, что все твои выражения вроде «Я чувствую», «Я делаю», «Я знаю» – иллюзорны и не относятся к твоему истинному «Я». От этого слоя своего сознания, а другими словами от этого уровня своего существования просто надо отказаться и признать его не истинным.
Отказ от непосредственного ощущения себя в знании, восприятии или чувстве, конечно, возможен. Но живость этих самоощущений настолько велика и сильна, что «истинное Я», в сравнении с этими самоощущениями, выглядит весьма искусственным. «Перейти в него» – все равно как привыкнуть воспринимать окружающее через очки, которые все переворачивают. Можно, конечно… Но не хватает убедительности. Нас как бы вынуждают перестроить все мировоззрение под искусственное построение, которое можно назвать теоретической гипотезой, построенной на логическом выводе.
На самом деле, как раз Йога с ее обилием всяческих упражнений и школ позволяет осознать различия между восприятием «Я» в разных слоях сознания. Однако все исходные тексты религиозных учений о самопознании страдают подобными авторитарными заявлениями, которые вызывают сопротивление у современного человека. Что делать? Наверное, запастись доверием, пока не доберешься до такого же уровня понимания сам.
Итак, каков же путь? Правильное понимание Духа. А он, в соответствии с Упанишадами, есть путь освобождения от страданий: «Тот, кто знает Атман, пересекает океан страдания» (Чхандогья – уп, VII, 1, 3). «И первый этап обретения этого “знания” состоит в том, чтобы отвергнуть у Пуруши любые признаки» (Элиаде, Йога… с. 92), поскольку все оценки и значения создаются умом, иначе говоря, в том слое сознания, который очень далек от Духа или истинного Я.
«Когда Пуруша постигнут, оценки аннулируются; страдания – больше ни страдание, ни не-страдание, простой факт, который, хотя и сохраняется на уровне ощущений, теряет свою значимость, свой смысл. Этот пункт следует понять основательно, потому что он имеет огромную важность в санкхье и йоге; по нашему мнению, на него до сих пор не обращали должного внимания. Для того, чтобы освободить человека от страдания, санкхья и йога предлагают отрицать страдание как таковое, что, по их мнению, ликвидирует любую связь между страданием и Я. При таком подходе становится ясно: Дух свободен, вечен и неактивен, что бы ни происходило с нами: мучения, чувства, волнения, мысли и т. д. больше нам не принадлежат. Ведь они обусловлены космическим законом: несомненно, они реальны, но эта реальность не имеет ничего общего с нашим Пурушей. Страдание – явление мирового порядка; человек испытывает его, увековечивает его просто в силу того, что позволяет себе соблазняться иллюзией». (Там же, с. 92).
Здесь для меня начинаются мои личные сомнения во всех восточных учениях. Восток – дело тонкое и, главное, хитрое! На Востоке ни слова не говорится в простоте. Санкхья-йога (так принято называть философскую Йогу) как и буддизм, постоянно используют понятие «страдание», чтобы понудить своих приверженцев к действию и объяснить им, зачем нужны эти духовные школы и как без них было бы плохо. За всем этим ощущается некая, условно говоря, «политическая» спекуляция. «Политическая» в смысле овладения умами людей.
Во всех этих школах понятие «страдание» предполагается понятным само собой. Без определения или исследования. Кто же не знает, что такое страдание, и кто же не хочет не страдать?! Иначе говоря, ставим перед людьми выбор страдать или не страдать и объявляем, что избавляем от страдания, – и люди наши, а их сознание обработано.
Почему я выдвигаю такое жесткое обвинение? Да потому, что после того, как внимание людей захвачено и они сделаны приверженцами, всем этим школам приходится разбираться с плодами собственной небрежности. Вначале, когда нужно было обработать сознание людей, понятие «страдание» использовалось в самом широком и всем понятном смысле. Но по мере углубления в учение вдруг выясняется, что мы понятия не имеем, что такое страдание. А страдание – вовсе не страдание!
Тогда из-за чего же весь сыр-бор? Если эти великие учители изначально знают, что никакого страдания нет и все лишь иллюзия, от чего они нас спасают? От неведения?
Но тогда ни к чему эти газетные методы обработки сознания запугиванием. Есть смысл просто говорить, что учение это не есть путь освобождения от страданий, а есть путь обретения знаний об истинном устройстве мира. Правда, тогда на учение не откликнутся те, кто боится страданий, но не интересуется познанием. Так и пусть бы не откликались, ведь они все равно не страдают, а всего лишь пребывают в иллюзии страдания!
Да, век масс-медиа все-таки портит наши души, и мы становимся подозрительными и начинаем выискивать обработку сознания ради обретения экономической и политической силы даже во времена Патанджали и Сократа, как будто это современные бизнесмены от эзотерики… Впрочем, а за что казнили Сократа афинские демократы? За развращение умов молодежи, мешавшее правящему режиму. Так насколько Йога древности свободна от политики? И если не государственной, то той политики, которая позволяла йогинам и брахманам бродить по стране бездельниками и не думать о пропитании? Как должно было быть обработано сознание народа, чтобы он не только безропотно кормил толпу голодных философов, но еще и благодарил их за это!
Ладно, оставлю вопрос об экономической основе философий и религий для специалистов.
Итак, как же возможно освобождение? Начнем с того, как пишет Элиаде, что «Пуруша чист, вечен, свободен; он не может быть связан, поскольку не вступает в отношения ни с кем, кроме самого себя. Однако человек считает, что Пуруша порабощен, хотя и способен стать независимым: таковы иллюзии нашей психоментальной жизни. На самом деле “порабощенный” Дух свободен изначально. Если процесс его освобождения кажется нам неким драматическим событием, это потому, что мы рассматриваем его слишком по-человечески. Дух – только зритель (сакшин), а избавление, мукти, – лишь осознание этой вечной свободы. Это я полагаю, что Я страдает, я желаю независимости. В тот самый момент, когда, пробудившись до понимания того, что это “я” (асмита) есть продукт пракрити, я понимаю и то, что все существование – лишь цепь моментов страдания, что истинный дух “бесстрастно созерцает” драму личности.
Таким образом, человеческая личность не существует как конечный элемент; она только синтез психических переживаний, которые разрушаются (иными словами перестают действовать), едва наступит прозрение. Подобно любым творениям космической субстанции, асмита тоже помогает пробуждению. Но лишь только достигается освобождение, в личности нет больше нужды» (Элиаде, Йога… с. 95).
Этому рассуждению Элиаде нужно уделить особое внимание. Это важное место для европейской философии, пытающейся понять Восток. И Элиаде здесь особенно хорош тем, что он действительно поднялся здесь до понимания самой сути учений Йоги и Санкхьи, а с другой стороны, остался европейцем и непроизвольно передал свое понимание на языке европей-ской психологии. Выразилось это, в первую очередь, в использовании понятия личности.
Вглядимся в рассуждение Элиаде. Здесь, как и в предыдущих рассуждениях о страданиях, опять появляется обыгрывание религиозными школами Востока приемов обработки сознания приверженцев. «Это я полагаю, что Я страдает», – передает Элиаде исходное значение Санкхья-йоги. Я так не полагаю, отвечаю ему я, вглядываясь в себя. И не полагал, пока проповедники различных мистических учений меня в этом не убедили – не открыли мне эту тайну моего существа!
Иначе говоря, я ничего не знает о Я или его страданиях, о них знают лишь учителя этих мистических школ. Это не значит, что свершись осознавание и «синтез психических переживаний», то есть личность не разрушится, и я не перейду в Я.
Иными словами, возможно, что восточные школы во всем правы. Но и то, что они ловят меня на крючок «тайны» и исключительности, льстят мне, намекают, что я теперь допущен к Учению, приобщен, и тому подобное, – это тоже бесспорно. Иными словами, если за каким-то учением есть хоть намек на религию, нам очень редко удается получить рассуждение в чистом виде. Оно все время украшено какими-то завлекалочками, которые должны «облегчить» мне попадание в самое-самое! Я же подозреваю, что это самое-самое – ловушка. И начинаю сомневаться в учении, начинаю подозревать его в противоестественности. Впрочем, возможно, что это лично моя болезнь…