Страница 12 из 23
Другой пример, демонстрирующий сложность использования понятия «субстанции» и позволяющий наглядно увидеть, что субстанциальная концепция, скорее, есть нечто искусственное. Так, Я.Ф. Аскин в своей работе указывал, что понимание времени в качестве особой субстанции «связано с его ньютоновской трактовкой»[109]. Эта точка зрения для философии наиболее обычна и не претендует на избыточные экстраполяции, связанные с поиском субстанциальных концепций времени у более ранних авторов. Но если её принять, то в этом случае нам следует обратить внимание на тот принципиальный вывод, к которому приходит П.П. Гайденко, анализируя ньютоновскую концепцию времени: «абсолютное время – это атрибут самого Бога»[110]. Да и трудно было бы ожидать чего-то другого, учитывая присущее философам Нового времени понимание субстанции: в качестве causa sui в собственном смысле, очевидно, с их точки зрения может выступать только Бог, а сотворенная субстанция всегда обладает независимым существованием только в ограниченном смысле[111]. Однако, у Я.Ф. Аскина акценты оказываются расставлены по-другому, когда он пишет, что «Ньютон рассматривал время как нечто такое, что существует в объективном мире само по себе, самостоятельно. Оно понималось им как некая особая субстанция… Ньютон считал, что время, как и пространство, способно к существованию независимо от вещей и явлений, от материи»[112]. Спрашивается, что тогда остается, кроме Бога, о котором просто умолчали, и что представляет этот самый объективный мир, в котором ничего кроме времени не существует; конечно, остается время, и это время вполне «закономерно» (раз больше ничего нет, что бы его обусловливало) превратилось в субстанцию[113]. Таким образом, мы снова возвращаемся к тому, что прежде чем говорить о субстанциальности времени, необходимо определить понятие субстанции. Но тогда сразу становится очевидно, что если время понимать в смысле causa sui, то вопрос о том, является ли время субстанцией, никак не тождественен вопросу о существовании времени в качестве объекта или вещи, что следует из того определения субстанциальной концепции, которое дает О.В. Малюкова, и даже только поэтому название субстанциальной к концепциям, в которых время объективно существует, не применимо вообще.
Наиболее важным для субстанциальной концепции, таким образом, следует признать вопрос о субстанции. В принципе, только наличие в её рамках эксплицитно сформулированного определения субстанции позволяет идентифицировать, какими эпистемологическими, метафизическими, историко-философскими и т. п. предпосылками руководствуется тот или иной исследователь и тем самым избежать смешения философских и чисто научных понятий; такая опасность может возникнуть по той причине, что субстанциальная концепция может использоваться не только в качестве философской концепции времени, но и в качестве основы для научных концепций времени. Например, с точки зрения данного критерия можно попытаться проанализировать рассуждения о субстанциальной концепции, которые предлагает А.П. Левич. «Одна из кардинальных для понимания природы времени проблем – выбор между субстанциальной и реляционной концепциями… В субстанциальных концепциях время изучается как естественнонаучный феномен, в котором проявляются определенные самостоятельные сущности… Понятие субстанции крайне неоднозначно как в естествознании, так и в методологии науки… В контексте проблематики работ о времени предлагаю понимать под субстанцией вид материи, отличный от представленных частицами-фермионами, атомами и молекулами субстратов, принадлежащий глубинным уровням строения материи»[114]. Принадлежность субстанциальной концепции к предметному полю естественных наук определена здесь вполне четко. Аналогично понятие субстанции определяется тоже как понятие научное. Однако в отношении понятия материи такое разграничение не проводится, и это, как представляется, в итоге приводит к тому, что одним из выводов, который предлагает автор, оказывается следующий: «поднимаясь на высоты философского обобщения, можно сделать вывод, что и в субстанциальном и в реляционном подходах время – это движение материи»[115]. Возникает закономерный вопрос: а что в этом обобщении «философского»? Субстанциальная концепция времени в тех терминах, в которых её рассматривает автор, оказывается концепцией чисто естественнонаучной (и в таком виде никаких возражений не вызывает), поскольку материя, как это видно из примеров, приведенных автором в начале статьи, это определенные физические объекты, а не субстанция в философском смысле.
В связи с рассмотренными выше примерами, особо обращает на себя внимание тот факт, что в работе О.В. Малюковой, в отличие от работ Ю.Б. Молчанова или А.П. Левича, мы вообще не обнаружим определения субстанции, и это несмотря на то, что автор обсуждает эту концепцию в двух разных видах, в одном случае, когда речь идёт о проблеме времени в философии, в другом – в связи с обсуждением вопроса о темпоральных программах физики. Лишь во втором случае автор ограничивается довольно неопределенным замечанием, опять-таки без ссылок на соответствующие источники, что «субстанциальная концепция рассматривает время как особую нетелесную, невещественную и неполевую субстанцию»[116].
Не менее сомнительно, если всерьёз учитывать указанные трудности с пониманием субстанции и возможностью предложить её универсальное определение, и автору следовало бы, поэтому, аргументировать свои доводы на историко-философском материале, что субстанциальную концепцию можно обнаружить у античных мыслителей. Для этого, как минимум, вначале требуется сформулировать определение субстанции, которому будет следовать автор и затем уже провести сравнительный анализ взглядов мыслителей той или иной эпохи с заявленным «эталоном». Пока же, например, для меня остается «загадкой», кто именно из античных мыслителей склонялся к тому, чтобы представлять время как вещь; я не говорю уже о том, чтобы в действительности существовала такая тенденция?! Разгадывать загадки – дело ненаучное, наука, даже философия, требует фактов и ссылок, если речь идёт о взглядах мыслителей прошлых эпох, но к сожалению автор этих ссылок не приводит. В итоге получается довольно странная ситуация: с одной стороны, мы имеем вполне серьёзную проблему, является ли время чем-то самим по себе, объектом, вещью, а, с другой, если принять, что об этом можно вести речь только в терминах субстанциальной концепции, в силу неопределённости последней, конструктивный и на должном теоретическом уровне разговор о времени-вещи вообще, строго говоря, не представляется возможным.
Но наиболее спорным мне представляется другой тезис, о том, что трудности субстанциальной концепции связаны с тем, что время в качестве вещи так и не было показано. Рассуждать так, значит ставить решение вопроса о существовании вещи в жесткую зависимость от её эмпирических референтов, что a priori предполагает несуществование независимого от субъекта умопостигаемого или, в крайнем случае, то, что логически показанное существование это что-то совсем недостаточное, и заведомый отказ от того, что объективные идеалисты, или, скажем, аналитические метафизики, тоже могут быть правы. Но как тогда быть с одним из фундаментальных положений классической парадигмы в теории познания, а вопрос об объективном времени – это, несомненно вопрос именно для классической эпистемологической парадигмы, которое состоит в том, что подобное познается подобным? И как быть со знаменитым тезисом Парменида, согласно которому «одно и то же мышление и то, о чем мысль» (В 8, 34)? На мой взгляд, очень глубокую и справедливую мысль высказывает А.М. Анисов, когда пишет: «Что значит существовать – вот проблема, решение которой, как ясно видно из слов Стагирита, есть ключ к проблеме времени»[117]. Видимо, в отечественных философских исследованиях времени эта, немало лет назад высказанная идея, ещё не вполне осознана как ключевая для того, чтобы четко различать онтологические и эпистемологические подходы к решению проблемы существования; но для ясной и дифференцированной постановки проблемы времени это совершенно необходимо. Кстати говоря, пожалуй, единственный кандидат, которого можно предложить в качестве времени-вещи в античной философии – умопостигаемое время позднего неоплатонизма; но это – объект эмпирически ненаблюдаемый по определению и по природе, хотя и безусловно объективно существующий с точки зрения Ямвлиха и других. Поэтому, последовательно проводя тезис о том, что существует только то, что можно «показать», автор должен вначале был бы ответить на те вызовы скептицизма, с которой столкнулась позиция крайнего эмпирицизма ещё в эпоху Нового времени, и которые продемонстрировали ничуть не меньшую парадоксальность самого понятия материи, разговором о которой и методологически необходимым для современного исследователя времени проведением строгого разграничения между её субстанциальным и феноменалистическим пониманием следовало бы, на мой взгляд, предварить разговор о возможной парадоксальности времени.
109
Аскин Я.Ф. Указ. соч. С. 53.
110
Гайденко П.П. Время. Длительность. Вечность. С. 139.
111
См., также, анализ особенностей новоевропейских представлений о субстанции, предложенный в работе А.Ю. Севальникова (Севальников А.Ю. Современное физическое познание: в поисках новой онтологии. С. 54–61).
112
Аскин Я.Ф. Указ. соч.
113
Здесь, кстати, перед нами наглядный пример того, как сильно от интерпретации тех или иных взглядов мыслителей прошлого зависят предлагаемые обобщения, претендующие на статус концепций времени, имеющих общетеоретическое значение. Об этом, может быть, не стоило бы и упоминать, если бы стереотипы не оказались столь влиятельны.
114
Левич А.П. Время – субстанция или реляция?.. Отказ от противопоставления // Философские исследования. 1998. № 1. С. 6—23.
115
Левич А.П. Время – субстанция или реляция?.. Отказ от противопоставления // Философские исследования. 1998. № 1. С. 6—23.
116
Малюкова О.В. Дисс. докт. филос. наук. С. 93.
117
Анисов А.М. Время и компьютер. С. 12.