Страница 15 из 24
- Так, - ошалело сказал Славка. - Так.
- Все именно так. Штемпеля, печати. Большой за-кон-ник наш дед.
- Первый раз. За десять лет. Поверил, - сказал в тишине Славка от своего окна. - Ну, дед, держись!
- Сядь, - сказал Федор. Славка сел.
- У него, гада, там где-то взрывчатка есть, - сквозь зубы сказал Муханов. - Заложу сейчас койку, от избы ничего не останется. Идем, Федор?
- Мелкий вор, гнида, все по закону сделал, - с горьким презрением сказал Федор, - много видал я таких и об этого ни рук, ни глаз пачкать не хочу.
Муханов вышел. Санька кинулся вслед за ним.
Перед дедовой избой лежал девственно чистый снег. Муханов пропахал его сапогами и дернул дверь так, что чуть не отскочила ручка. Крохотное оконце в дедовой избе едва пропускал свет. Он лежал на койке, и белая его голова выделялась на фоне темной подушки.
-Дед, - сказал Муханов, - мы в правлении были. Ты что же, а, дед?
- Плохо мне, ребята, - прошелестел дед. - Совсем плохо.
- Ты про деньги скажи. Про рыбу.
- Вот здесь, - дед поцарапал слабой ручкой где-то около живота, - вот здесь совсем плохо.
- Прикидываешься, старая выжига, - сказал Муханов.
- Врача бы, врача, а, ребята?
- Лежи, дед, - беспощадно сказал Муханов. А сети твои мы заберем.
- Неправильный ты, Коля, неправильный, - прошелестел дед. - Дерутся ведь сети, портятся, а они денег стоят. Больших денег. Я, может быть, всю жизнь собирал эти сети. И вот: новая река, сам хозяин. Последний раз хотел половить на новой реке, и все. Дом у меня хороший... Врача бы...
- Ладно, - сказал Муханов. - Очнешься, поговорим. А сети твои - прощай...
Два дня дед лежал в своей избушке, и только Муханов упомянул о нем:
- Прикидывается, сволочь, на жалость.
На третий день дед выполз на порог и спросил:
- Ребята, вы звери, что ли? Помираю.
- Толька, иди в поселок, вызывай вертолет, - сказал Федор.
Толик кинулся в избушку и выскочил оттуда с двустволкой.
- Оставь ружье, - рявкнул Федор, и Толик, прислонив дробовик к завалинке, как пришпоренный, рванул по кочкам.
Вертолет прилетел. Врач пощупал дедов живот и быстро приказал нести носилки. На носилках дед смотрел в серое небо и тихо постанывал. Он исчез в железном грохочущем брюхе Ми-4. Исчез навсегда.
Два известия пришли на почту Нового Усть-Китама. Письмо от деда. "Положили меня, ребята, в больницу. Будет операция. Давно у меня уже язва желудка. Думал, долго с ней проживу, а врач хочет резать. Поругались мы все немного, но приеду и уладим миром. Все надо миром улаживать. Пуще всего берегите снасть. А я постараюсь скорее..."
Далее следовала длинная инструкция, как хранить и сушить сети, адресованная Глухому. Вторым была справка из больницы. "В результате нарушения больничного режима больной Мятлев Дмитрий Егорович 62 лет скончался от воспаления послеоперационного шва к брюшной полости". Была еще приписка: "Дед-то ваш будто золото закопал, все рвался. Обманул врачей, начал выписываться досрочно. Я его коешный сосед". Настала пустота.
Когда наступила пустота, каждый зажил как бы сам по себе. Лимонный Славка сидел у оконца и глядел на врезанный в оконце пейзаж, и только Толик неугомонно набивал свои адские патроны и лихо поглядывал на всех светлыми глазами: когда же решится - "как все". Стрелять сейчас было некого, только утки с выводками ютились в березовой осоке, но убить такую утку можно только один раз, не зная, какие они взъерошенные, иссохшие от материнских забот, второй раз стрелять не захочешь.
Толик Птичий Убийца отводил душу на хищных желтоклювых мартынах, извечных врагах речного рыбака и тундрового охотника. Мартынов он бил пачками.
Муханов облюбовал цейсовский Браткин бинокль и сидел на крыше избушки, разглядывая горизонты. Нечего было разглядывать, тем более в бинокль: свинцовая лента Китама, изгибающаяся к морю, да блеклая тундра с осколками озер. Но Муханов разглядывал.
Санька забрел однажды в дедову избушку. Здесь все оставалось по-прежнему, но стоял уже нежилой дух. На столе лежала раскрытая книга. Санька с интересом подошел. Увесистый том в дореволюционном кожаном переплете. Санька посмотрел титульный лист. "Ежедневные размышления истинного христианина". Сочинение графа П. К. Бобринского. Книга была раскрыта на "Суете". "...Суета иссушает наш ум, и душа от нее загнивает. Суетные помыслы наши обращены на сыскание почестей, плотских утех и, паче того, богатства. Истинный христианин должен..." Санька так и не успел узнать, что должен делать истинный христианин, чтобы изжить грех суетности. Скрипнула дверь, и вошел Федор.
- Не трогай ничего, москвич, - просто сказал он. - Пусть пока все как есть остается. - Голос у него был спокойный, и вообще после того, как раскрыв дедов обман, Федор стал как-то проще, вроде бы даже повеселел. Саньку осенило.
- Федор, ведь ты знал?
- Догадывался, - досадливо сказал Федор. - Я таких мазуриков насквозь знаю. И тебя я, москвич, вижу. Удрал ведь ты, а?
- Как сказать, - ощетинился Санька. - Передо мной монетки колобком катились. Я за ними бежал, бежал и вот прибежал сюда. С тобой заодно познакомился. - Сказал и вышел, чтобы уйти от прищуренных безжалостных глаз.
Санька подошел к реке. На середине маячил в дедовой оморочке Братка: проверял сети. На берегу копошился еще кто-то, очевидно, Глухой. Санька пошел нему. Глухой ползал по разостланной сети и выбирал из нее запутавшиеся щепочки, прутики.
- Сеть-та заносит, - сказал он. - Дожди вверху были, хлам несет. Сети-то хорошие, их сушить надо. Я сушу. - И опять согнулся. Санька стал помогать ему.
Вечером Оспатый Федор взял щетку и подмел пол. Аккуратно сбросил сор в печку и стал чистить ламповое стекло. Он повесил лампу на гвоздик на стене, желтый свет ее упал на стол, и все стали потихоньку собираться к столу, да так и расселись в молчании.
- Продукты скоро кончатся. Денег нет. Что будем предпринимать, граждане? спросил Федор.
- Что делать? - сказал Муханов. - Рыбу ловить надо. Я уже два раза обжегся, и здесь я досижу до конца. Не уйду отсюда без рубля. - Голос у Муханова был жесткий, и сам он как будто постарел. Бинокль на ремешке все еще болтался у него на шее.