Страница 203 из 223
Потрясенная до глубины души, возвратилась она в камеру, зашила в лоскуток заветный подарок и бережно спрятала его на груди, повесив на одну тесьму со своим шейным крестиком. С этой минуты старинный рубль сделался для нее величайшей драгоценностью, самой заветной святыней, с которой соединились бесконечная материнская любовь и живое воспоминание о последних прощальных мгновениях.
"Где бы я ни была, что бы со мной ни случилось, я не расстанусь с ним!" - решила она в эту минуту величайшей скорби, чувствуя, что среди наступившего для нее душевного сиротства и нравственного одиночества эта вещь является уже единственным звеном, связующим ее жизнь и душу с детьми и со днями прошлого, светлого и улетевшего счастья.
XLV
ОПЯТЬ НА МУЖСКОМ ТАТЕБНОМ
Немного прошло времени с тех пор, как мы покинули Ивана Вересова под честной эгидой Рамзи, на татебном отделении, но много прибавилось там постояльцев в этот промежуток. Жизнь - все та же, что и прежде, с тою только вечно повторяющейся разницей, что на место некоторых старых "жильцов", угодивших либо на волю, либо на Владимирку, в Палестины забугорные прибывают день ото дня "жильцы" новые, с тою же по большей части, перспективой воли "с подозрением", да длинной Владимирки и Уральских бугров. Так что в сущности можно сказать, что на татебном отделении, равно как и на прочих, ничто не изменилось.
Дрожин после знаменитого рукопожатия Рамзи недель шесть провалялся в лазарете, пока ему залечили размозженную кисть. Начальству показал, что, по нечаянности, сам причинен в своем несчастии: дверью, мол, невзначай ущемил. Начальство недоверчиво головою покачало, однако удовлетворилось таким объяснением - по очень простой причине: другого, истинного, ему никогда не дождаться от арестанта, пока оно остается "начальством" и взирает на него исключительно как на субъект, за каждый малейший проступок подлежащий исправительным внушениям, кои суть весьма разнообразны и строги.
Смутно было на душе старого Жигана, пока он раскидывал умом-разумом как ему быть и как держать себя при вторичном появлении в среде камерных сотоварищей? Как пройдет первая минута встречи с ними, и вернется ли к нему все то влияние, на какое он присвоил себе право до рокового появления Рамзи? - все это были кровные, близкие сердцу вопросы, которые долго тревожили старого Жигана в лазарете. Почти все время своего леченья он был необыкновенно мрачен, ни с кем слова не проронил и по большей части лежал отвернувшись к стене от лазаретных товарищей.
- Что, дядя Жиган, с тобой, слышно, здорово поздоровался новый благоприятель? - иронически подошел к нему однажды кто-то из больных.
Жиган, как тигр, мгновенно поднялся на кровати и так грозно сверкнул на подошедшего своими налившимися кровью глазами, что того чуть ли не на сажень отбросило от его постели, словно молнией обожгло, и сразу уж отбило вперед всякому охоту тревожить Жигана какими бы ни было вопросами, да и для остальных послужило достаточно внушительным примером.
Наконец Дрожин надумался, как ему быть по выходе.
Пришел однажды в лазарет один арестантик из дрожинской камеры попросить какой-то примочки в аптеке и вместе с тем навестить одного больного. Дрожин благодушно кликнул его к своей постели.
- Ну, как там у нас, благополучно? - спросил он.
- Ништо, живет, дядя Жиган!
- А что креститель-то мой здравствует? - осведомился он с осторожной и не то надменной, не то добродушной усмешкой.
- Это Рамзя-то? - домекнулся арестантик. - Ништо, соблюдает себя, как быть должно.
- Что же, как там он у вас, на каком положении?
- Большаком, дядя Жиган, голова целой камере.
- Хм... И не обижает?
- Грех сказать - этого за ним не водится.
- Хм... Ну, это хорошо... Это хорошо, что не обижает, так и след! раздумчиво повторял Дрожин. - А за товариство, за всю ватагу-то стоятель?
- Уважает... Хоша и строг, а лучшего ватамана и днем с фонарем не сыщешь. В старосты по этажу выбираем.
- Хм... Ну, что ж, так-так-так! - порешил он, как бы сам с собою. Коли выше всех головою взял, стало быть - сила. Снеси ему поклон мой, скажи: старый-де Жиган челом тебе бьет.
И с этой минуты его уже не тревожили неотвязные, прежние вопросы.
Вернулся он в камеру осанистый, бодрый и как-то серьезно веселый.
- Здорово живете, братцы!
- А!.. Дядя Жиган!.. Выписался!.. Что граблюха-то щемит?.. Здорово! оприветствовала его целая камера; но в этих возгласах и в тоне, которым они произносились, Дрожин - увы! - уже не расслышал былой почтительности, внушаемой уважением к его прошлому и страхом к его силе. Очевидно, сила новая и более крепкая взяла здесь нравственный верх.
На мгновение его личные мускулы передернуло что-то нехорошее, как будто досада на настоящее и сожаление о прежнем значении своем, но старый Жиган в ту ж минуту преодолел свое чувство и с спокойно-серьезным видом подошел к Рамзе.
Молча поклонился он. Тот ответил выжидательным, но в высшей степени спокойным поклоном.
- Вот тебе моя рука - та самая! - начал Дрожин. - Стар человек я, годы осилили мою силу, а и в былое время не стать бы с тобою меряться: больно уж дивная сила, брат, у тебя. Будь же и мне ты ватаман, а я тебе - слуга, заключил он и снова поклонился.
- Не то, брат, ты говоришь, - ответил ему Рамзя. - Я, по своему разуму, так полагаю, что по единой токмо силе не надо быть старшему промеж людьми, а все мы есть братья, и возлюбим друг друга по-братски. Вот моя вера. Хочешь ты мне быть не слугой, а другом и братом? - изволь! А не хочешь - господь с тобою!
Они поцеловались. На душе у Дрожина посветлело, словно бы груз какой с нее свалился. Он сознавал, что с честью вышел из затруднительного положения, что таким образом значение его, быть может, не вовсе еще потеряно, а с удалением Рамзи всецело опять к нему же возвратится, и старый Жиган по-прежнему станет дядей Жиганом, большаком и силой на всю камеру и на весь этаж. "Мы еще, авось, вернем свое! Бог не выдаст - свинья не съест!" подумал он и, весело, соколиным взглядом окинув всех товарищей, остановился на Вересове.
- Ты, брат, не сердись на меня, старика! - подошел он к нему. - Ты еще млад-человек, а я тебе чуть не в дедушки гожуся, стало быть, тебе и не след на мне зло мое помнить, да и зла мы тебе не желали, а только так, в шутки играли с тобой, ну, а точно что шутка шутке рознь бывает. Это уж такое у нас заведение.