Страница 31 из 42
- Что это? - спросил я. Голос Кареглазки дрогнул.
- Это... это грумоходы, Дроув. Целая стая; так они обычно действуют. Тот, видимо, отбившийся бродяга.
- Гм... И что они собираются делать?
- Они просто накинутся на нас... В прошлом году один рыбак попался стае грумоходов. Они прыгают в лодку, и...
Объяснять более подробно не было необходимости; я живо представил себе стаю могучих тварей, каждая размером с человека, атакующих нашу маленькую лодочку, переваливающихся через низкие борта...
- ...у нас не очень много времени, Дроув, - тихо говорила Кареглазка. - Жаль, что мы потеряли столько времени зря, вместо того чтобы лучше узнать друг друга. Пожалуйста, поцелуй меня... скорее.
Я наклонился и крепко ее поцеловал, и она прильнула ко мне и заплакала у меня на плече, пока я наблюдал за грумоходами, мчавшимися к нам прожорливой стаей. Я поднял со дна лодки весло и взвесил его в руке; это было все, чем мы располагали. Еще никогда в жизни я не был так испуган, и тем не менее я думал о Кареглазке и о том, что мерзлым грумоходам придется сначала убить меня, прежде чем они смогут добраться до нее...
Кареглазка застыла в моих объятиях; она повернула голову и глядела на воду.
- Смотри! - выдохнула она. - Дроув, смотри!
Темная тень под водой приобретала форму, и ее очертания становились все более отчетливыми. На поверхность всплывали и лопались все новые пузыри, издавая запах сырой древесины, веревок и смолы. Я перегнулся через борт, напрягая зрение, и смог различить палубы, сломанный рангоут, люки - все это медленно поднималось из глубин канала Паллахакси. Это было жуткое зрелище, я забыл об опасности и о грумоходах и содрогнулся, глядя, как с океанского дна поднимается "Изабель"...
Иззубренный конец сломанной мачты разорвал поверхность воды в двадцати шагах от нас, отрезанный от плававшего внизу остова простиравшейся над ним серебристой плоскостью. Однако вскоре появилась черная рулевая рубка, бесформенная, с выбитыми окнами, но ее все еще можно было узнать. Появились крышки люков с тихим стоном, вызванным медленно вытекавшей вязкой водой и входившим в трюмы воздухом. Вскоре была видна уже вся палуба, с которой стекала вода, словно тяжелая ртуть.
Я опустил весло в воду и оттолкнулся, отводя лодку на некоторое расстояние, в то время как грумоходы были все ближе, и я слышал их голодный лай. Они заметили нас; они уже смыкали свои ряды, готовясь к нападению. Потом лодка ударилась о тяжелое дерево "Изабель", и я ухватился за леер, пока Кареглазка вскарабкалась на палубу. Я последовал за ней, все еще держа в руке весло, но второпях поскользнулся, лодка выскользнула изпод меня, и я упал, ударившись головой о черный корпус, и провалился в темноту...
Мои пальцы цеплялись за что-то твердое, я полз вперед и вверх, все еще в полубессознательном состоянии, подгоняемый ужасом перед хищниками, которые сейчас, возможно, уже почти настигли меня; как долго я был без сознания, как долго?.. Я с трудом приподнял голову и увидел силуэт Кареглазки на фоне яркого неба; она стояла надо мной, подняв над головой весло, и колотила, колотила по прыгающим вокруг нас тварям.
Я продолжал ползти, и палуба подо мной начала теперь приобретать форму. Я чувствовал, как грум слегка покачивает ее, и слышал отчаянный крик размахивавшей веслом Кареглазки.
- Убирайтесь отсюда, мерзляки, убирайтесь отсюда, убирайтесь!..
Я встал, шатаясь, пытаясь стряхнуть пелену с глаз; потом шагнул вперед и осторожно взял весло из рук моей Кареглазки, продолжавшей колошматить по неподвижным телам. Я сбросил три тела за борт. Трупы с приглушенным всплеском ударились о воду. Грумоходы немедленно накинулись на них, с низким сопением разрывая и пожирая собратьев. Вскоре они умчались по направлению к югу.
Кареглазка прижимала руки к щекам, начиная приходить в себя. Ее ноги и плечо были исцарапаны, а красивое платье разорвано и клочьями свисало с талии. Я обнял ее, подвел к крышке люка и усадил, потом разорвал остатки своей рубашки, намочил и начал промывать ее раны так осторожно, как только мог. У нее был глубокий порез на плече, из которого сочилась кровь, но ее прекрасная грудь была невредима, и я осторожно поцеловал ее, насухо вытирая. Потом я поколебался, но решил, что есть вещи поважнее скромности. Я поставил ее на ноги и снял остатки одежды. У нее было слегка поцарапано бедро, я промыл его и поцеловал и вымыл ее всю, пока она не начала улыбаться и погладила меня по волосам, когда я стоял возле нее на коленях.
- Теперь ты, - настойчиво сказала она, и я разделся; она обмыла меня, медленно и очень тщательно. Я даже не заметил, поранился или нет. Она отступила на шаг и окинула меня долгим и откровенным взглядом, потом улыбнулась.
- Кто говорил, что с нами никогда ничего не случится? - сказала она.
Глава 17.
Со сломанных мачт и искореженных труб стекала слизь, они были облеплены водорослями; мы пришли к выводу, что они застряли в морском дне, удерживая там "Изабель", пока грум не усилился. Потом, наконец, они освободились, и корабль, потерявший большую часть палубного груза, быстро всплыл, приняв у поверхности нормальное положение.
Никто из нас вовсе не торопился сообщить о новости в Паллахакси.
Какое-то время мы лежали на палубе, приходя в себя, пока жаркое солнце подсушивало наши раны, и искрившаяся кристаллами Кареглазка напоминала прекрасное творение ювелирного искусства. Нам казалось излишним снова одеваться, в пределах видимости не было никаких судов, так что мы гуляли по палубе, которая сама начала блестеть по мере того, как высыхала пропитанная водой древесина. Мы разглядывали остатки палубного груза, но большей частью смотрели друг на друга.
Нам удалось открыть дверь рубки, и мы вытащили оттуда сверток мокрой парусины и расстелили ее на палубе, сложив в несколько раз, словно постель. Потом Кареглазка рассмеялась и заключила меня в объятия, и мы дико и радостно обнимались, а с наших тел сыпались кристаллы, и мы хохотали, словно идиоты.
С тех пор я часто думал о том, как нам повезло, что мы так любили друг друга. Иначе мы чувствовали бы себя страшно неловко, поскольку никто из нас не знал, что, собственно, делать. Мы боролись в складках теплой влажной парусины, все еще хохоча, извиваясь, когда материя липла к нашим телам; мы хотели прикасаться друг к другу так долго и так плотно, как только можно. В какой-то момент мы обнаружили, что лежим, вытянувшись во весь рост, обнаженные, настолько близко друг к другу, как никогда прежде, и ничто не удерживало нас от того, чтобы совершить то чудесное таинство, которое совершали взрослые, - ничто, кроме нашего собственного невежества.