На реках Вавилонских

Тася не стала ввязывать в споры с товарками – просто взяла трех оставшихся девочек. Таню Варламову – смуглую, подвижную вертушку, уже успевшую где-то испачкать пелеринку; тихую, с большими серыми глазами, полными слез, и двумя тонкими русыми косичками Сашу Давыдову; и с виду невозмутимую полненькую Катю Заранскую. Собравшись возле Таси, точно цыплята вокруг наседки, они смотрели на нее с надеждой и доверием, от которых потеплело на сердце. Никто прежде не смотрел на нее с таким безграничным доверием. И она твердо решила всеми силами заботиться о своих подопечных.

Тася  постаралась внушить им, чтобы старательно учились – что это необходимо не только родителям, но и им самим, – и проводила девочек в дортуар, по пути рассказав основные институтские правила:

– В дортуаре днем оставаться нельзя. Всё свободное время проводите в классе под присмотром классной дамы. В столовую, в церковь, вечером в дортуар и утром из дортуара ходите только в сопровождении классной дамы. После уроков я приду помочь вам готовить домашнее задание. Если возникнут какие-то проблемы обращайтесь ко мне или к классной даме.

– А у нас строгая классная дама? – бойко спросила Таня.

Тася помолчала, вспоминая, кого поставили к седьмушкам, и покачала головой:

– Нет. Фрау Сильберг – добрая. Но вы не вздумайте ее снисходительностью пользоваться. Иначе я буду вас наказывать.

Девочки дружно покивали и с улыбками хором заявили:

– Мы всё поняли, мадемуазель!

Тася потрепала их по макушкам. Кажется, у них обещают сложиться хорошие отношения. Девочки повеселели, из глаз исчезли слезы, они уже с любопытством осматривали помещение, которое станет им домом на семь лет. Тася поздравила себя с маленькой победой.

Вечером она пришла вместе с фрау Сильберг проведать подопечных. Электрическая лампочка под голубым колпачком в виде груши слабо мерцала, едва озаряя своим мертвенным светом ближайшие кровати и оставляя во мраке дальние углы. Тишину нарушало только мерное дыхание спящих девочек. Долгий суматошный день закончился, теперь можно было отдохнуть и морально подготовиться к начинающимся учебным будням.

***

Первую половину дня, когда шли уроки, Тася была свободна и вольна заниматься своими делами. Обычно она посвящала это время чтению или изредка выходила на прогулку. Воспитанниц крайне редко выпускали из института, и, проведя в Петербурге – или, как его теперь стали называть, Петрограде – семь лет, Тася почти не видела города. Так что сейчас она нагоняла упущенное, знакомясь со столицей, которая быстро очаровала ее своей красотой. Особенно она любила пройти по Знаменской улице, на которой располагался институт, до Воскресенской набережной и погулять по берегу Невы.

Приходилось, правда, идти осторожно: известковые плиты на тротуарах были в выбоинах и трещинах, в которые то и дело норовил попасть каблук.

Повсюду между тротуаром и мостовой стояли округлые чугунные тумбы. А перед богатыми особняками стояли еще и каменные – в виде львиных голов – соединенные цепью.

Увы, красоту столичной архитектуры портили многочисленные вывески. Прямо в глазах рябило от них. Особенно отличались вывески над магазинами – чем богаче магазин, тем больше и ярче вывеска. Чего здесь только не было! Роги изобилия, из которых сыпалась разнообразная сдоба. Головы быков или баранов с золотыми рогами. Окорока, сосиски, сыры. Смотря чем торговал тот или иной магазин. А брандмауэры домов занимала разнообразная реклама. В первую свою прогулку Тася из любопытства читала всё, что попадалось на глаза, но потом перестала обращать внимание.

Да и уличный шум после вековой тишины института несколько дезориентировал. Мимо проезжали трамваи, реже конки и омнибусы, пролетали лихачи, порой встречались кареты или сани. Всё это сопровождалось грохотом по булыжной мостовой, окриками извозчиков и кучеров.

И только на набережной можно было немного отдохнуть от кричащей пестроты и шума. Широкий водный простор убаюкивал своей спокойной величественной гладью.

Иногда Тася заходила в Летний сад – побродить по аллеям и полюбоваться на скульптуры. Именно там она любила читать письма от Лизы Бергман, уйдя вглубь – подальше от многочисленных нянек с детьми. Подруга сдержала слово и, хотя редко, но писала. О том кружке, в который она звала Тасю, Лиза ничего не рассказывала – возможно, не могла. Ведь наверняка кружок был нелегальным. Зато делилась новостями из дома, гордостью за старшего брата Мишу и много с нежностью писала о младшем – Илюше. Тася в ответ рассказывала о своих буднях, воспитанницах и отношениях с товарками, которые пока складывались ровные и спокойные. К новой жизни она быстро привыкла. Обязанности не казались тяжелыми. Ее подопечные, хотя иногда и шалили, как все дети, в основном слушались ее и учились прилежно.

С наступлением октября Тася стала меньше гулять – с Невы дул ледяной пронизывающий ветер, пробиравший до костей. Выходить на улицу не хотелось, и она всё свободное время проводила в своей комнате, свернувшись в кресле с книгой в руках.

Раз в неделю Maman приглашала ее к себе и ласково осведомлялась о том, как она справляется, хорошо ли ведут себя девочки. Тася неизменно отвечала, что всё прекрасно, даже если они вели себя не совсем примерно. Она еще помнила себя в их возрасте и не хотела выдавать их шалости. В конце концов, они всего лишь дети – пусть радуются детству, пока оно не закончилось. Зато три ее подопечные в ней души не чаяли, прибегали к ней по любым вопросам и просто поболтать. И даже выбрали ее своей душкой.

У седьмушек был обычай выбирать себе душку из старших. К ней подходили здороваться по утрам, с ней гуляли по праздникам в зале, угощали конфетами и знакомили с родными во время приема. Вензель душки вырезался перочинным ножом на пюпитре (особо смелые даже выцарапывали его булавкой на руке). Однако душкой выбирали ученицу старших классов, а не пепиньерку. Поэтому Тася была поражена и одновременно глубоко тронута, когда сначала Саша угостила ее конфетами, принесенными матерью. Потом Таня подозвала ее, когда Тася дежурила в приемной, и представила отцу – усатому важному чиновнику:

– Папенька, это Наталья Кирилловна.

Тот улыбнулся так, будто был наслышан о ней, и с теплотой в голосе ответил:

– Приятно познакомиться, мадемуазель.

Тася, страшно смутившись, пробормотала ответные приветствия и, сославшись на работу, поспешила отойти.

Наконец, Катя принесла ей пирожных – причем своих любимых. Уж не говоря о том, что все три неизменно подходили к Тасе утром перед завтраком, придумывая наивные предлоги, чтобы сказать пару слов и вернуться к одноклассницам, сияя довольными улыбками.

Поняв, что происходит, Тася, памятуя еще об одном институтском обычае, строго предупредила своих воспитанниц:

– Не вздумайте совершать ради меня подвиги – я не хочу, чтобы вы попали в неприятности.

Девочки покивали, но Тася не была уверена, что они послушаются, особенно Таня. Катя была слишком ленива для подобных выходок, Саша – слишком робка. А вот Таня – своенравная, озорная, упрямая и смелая до безрассудства – являлась постоянным источником беспокойства.

В тот день, придя в класс после уроков, чтобы помочь девочкам с домашним заданием, Тася обнаружила только двоих. Саша с Катей сидели за задней партой и, склонившись над тетрадями, старательно писали, от усердия слегка высунув языки. Поздоровавшись с фрау Сильберг, бдительно наблюдавшей за классом со своего места возле кафедры, Тася подошла к ним и спросила:

– А где Таня?

Обе одновременно вскинули головы, посмотрев на нее с надеждой в широко распахнутых глазах.

– В лазарете, – грустно ответила Саша, – она вчера выбегала в сад раздетая и простудилась.

Тася сокрушенно всплеснула руками: что ж за непоседа такая! Ведь просила же: без подвигов! Но нет, Тане обязательно надо сделать по-своему.

– Мы хотели ее навестить, – с ноткой разочарования сообщила Катя, – но фрау Сильберг не разрешила.