Реквием по Германии

Я сочувствующе улыбнулся, выразил ему признательность за объяснение и только было собрался угостить его сигаретой, как дверца грузовика распахнулась и французский патрульный помог очень бледной Лотте Хартман забраться внутрь и занять место рядом со мной. Потом он сам и его коллега-англичанин влезли следом за ней, закрыв дверь изнутри. Страх девушки ощущался почти так же сильно, как запах ее духов.

- Куда они нас везут? - прошептала она мне.

Я сказал ей, что мы едем на Кэртнерштрассе.

- Разговаривать не положено, - оборвал меня английский полицейский на ужасающем немецком. - Арестованные не должны шуметь, пока мы не прибудем на место.

Я улыбнулся про себя. Единственный второй язык, на котором англичанин сможет когда-либо сносно говорить, - это язык бюрократии.

Штаб-квартира международного патруля была расположена в старинном дворце, который находился на расстоянии полета брошенного окурка от Оперного театра. Грузовик остановился у входа, и нас сквозь огромные стеклянные двери ввели в холл, оформленный в стиле барокко. Вездесущие каменотесы Вены на славу здесь потрудились: всюду возвышались многочисленные атланты и кариатиды. Мы поднялись по лестнице, широкой, как железнодорожная колея, прошли мимо урн и бюстов давно забытых дворян, миновали пару дверей, которые были длиннее ног циркового великана, и оказались внутри лабиринта кабинетов со стеклянными стенами. Русский капрал открыл дверь одного из них, впустил нас туда и приказал ждать.

- Что он сказал? - спросила фрейлейн Хартман, едва он закрыл за собой дверь.

- Он приказал ждать.

Я сел, зажег сигарету и оглядел комнату: письменный стол, четыре стула, а на стене - большая деревянная доска объявлений, какие можно увидеть около церквей, однако эта была на кириллице, с написанными мелом колонками цифр и имен, озаглавленных: "Разыскиваются", "Пропавшие", "Угнанные машины", "Срочные сообщения", "Часть I. Приказы", "Часть II. Приказы". В колонке, озаглавленной "Разыскиваются", значилось мое собственное имя и имя Лотты Хартман. Русский любимец Белински постарался на славу, придав аресту невероятную убедительность.

- Вы не знаете, в чем дело? - спросила Лотта нервно.

- Нет, - солгал я. - А вы?

- Нет, конечно нет! Тут, должно быть, какая-то ошибка.

- Очевидно.

- Вы, похоже, совсем не беспокоитесь. Или, может, просто не понимаете, что это русские приказали нас сюда привезти.

- Вы говорите по-русски?

- Конечно нет, - сказала она нетерпеливо, - но американский полицейский, который меня арестовал, сказал, что действует по требованию русских и сам понятия ни о чем не имеет.

- Ну, иваны ведь председательствует в этом месяце, - сказал я задумчиво. - А что сказал француз?

- Ничего. Он в основном пялился на меня спереди.

- Еще бы, - улыбнулся я ей, - есть на что взглянуть.

Она ответила мне саркастической улыбкой:

- Признаться, я не думаю, что они привезли меня сюда, чтобы увидеть дрова, сложенные перед хижиной. А вы? - Говорила Лотта с явной неприязнью, но тем не менее приняла предложенную мной сигарету.

- Мне кажется, лучшей причины не найти.

Она чертыхнулась вполголоса.

- А ведь я вас видел, - сказал я. - В "Ориентале".

- Вы кем были во время войны - воздушным наблюдателем?

- Будьте умницей. Может, я смогу вам помочь.

- Сначала помогите самому себе.

- Да уж в этом будьте уверены.

Наконец дверь кабинета открылась, и в комнату вошел высокий плотный офицер Красной Армии. Он представился капитаном Руставели и занял место за столом.

- Послушайте, - потребовала Лотта Хартман, - не могли бы вы объяснить, почему меня привезли сюда среди ночи? Что, черт возьми, здесь происходит?

- Всему свое время, фрейлейн, - ответил он на безукоризненном немецком. - Пожалуйста, садитесь.

Она тяжело опустилась на стул рядом со мной и стала угрюмо его разглядывать. Капитан посмотрел на меня:

- Герр Гюнтер?

Кивнув, я сказал ему по-русски, что девушка говорит только на немецком.

- Я покажусь ей более впечатляющим сукиным сыном, если мы с вами будем придерживаться языка, которого, она не понимает.

Капитан Руставели в ответ холодно на меня посмотрел, и на мгновение я запаниковал: неужели что-то не получилось и Белински не смог объяснить этому русскому офицеру, что наш арест был сфабрикован?

- Очень хорошо, - сказал он после продолжительной паузы. - Тем не менее нам все-таки придется изображать допрос. Могу ли я взглянуть сначала на ваши бумаги, герр Гюнтер? - По акценту я признал в нем грузина. Совсем как товарищ Сталин.

Я полез во внутренний карман пиджака и передал ему удостоверение личности, в которое по совету Белински вложил два стодолларовых банкнота, пока сидел в грузовике. Руставели как ни в чем не бывало опустил деньги в карман брюк. Краешком глаза я увидел, что у Лотты Хартман челюсть отвалилась до колен.

- Очень щедро, - пробормотал он, крутя мое удостоверение волосатыми пальцами. Затем он открыл папку с моим именем на ней. - Хотя совершенно ни к чему, уверяю вас.

- Подумайте о чувствах девушки, капитан. Вы же не хотите, чтобы я пошел против ее предрассудков, не так ли?

- Конечно нет. Хорошенькая, не правда ли?

- Очень.

- Думаете, шлюха?

- Да, или что-то вроде того. Я только предполагаю, конечно, но она, по-моему, из тех, кому нравится лишать мужчину гораздо большего, чем десять шиллингов и его нижнее белье.

- Она не из тех, в кого следует влюбляться, хотите вы сказать?

- Это все равно что класть конец на наковальню.

В кабинете было жарко, и Лотта расстегнула жакет, позволяя Руставели разглядеть большую ложбинку между грудями.

- Допрос, признаюсь, редко бывает таким забавным, - сказал он и, бросив взгляд на свои бумаги, добавил: - У нее красивые сиськи. Такого рода истины я уважаю.

- Полагаю, вам, русским, виднее.

- Ну, не знаю, чего вы хотите добиться этим маленьким представлением, но надеюсь, что ее вы обязательно получите. По-моему, нет приятнее причины, по которой можно решиться на все эти перипетии. У меня лично, признаюсь, ну просто сексуальное заболевание: мой конец опухает каждый раз, когда я вижу женщину.