Страница 2 из 36
— Ты течешь, мышка, — прикосновения Дмитрия Сергеевича властные, местами грубые, но плавные, чувственные. Он уверенно берет свое, изводя меня одними только пальцами, хотя я спиной ощущаю его возбужденную плоть.
— Это неправильно! — набрав побольше воздуха в легкие, выпалила я. — Прекратите… пожалуйста.
— Прекратить? — насмешливо переспросил босс. Уже точно бывший. Я сама уволюсь! — Ты уверена, мышка?
Он нажал на какие-то точки… прямо там, и я, не удержавшись, обронила стон. Сразу же закусила губу.
— Точно прекратить? — он надо мной насмехается. Играет, будто куклой.
Я понимаю, что он не увидит, но киваю, не в силах что-либо произнести.
— И так прекратить?
Он осторожно шлёпает по горячей напряженной коже, и я кусаю до крови губы, чтобы сдержать стоны. Если я до этого тонула, то сейчас я задыхалась от чего-то, что переполняло меня.
— Маленькая лгунья, — тихий смех и меня, действительно как куклу, приподнимают, чтобы накрыть губы поцелуем. Жгучим и страстным, будто растопленный шоколад с перцем. Он вторгается в мой рот языком, а внизу его пальцы…
Взрыв! Внутри меня происходит взрыв из осколков звезд, эмоций и терпко-горького запаха первого мужчины, который настолько интимно ко мне прикасался. Я, кажется, кричу ему прямо губы, а он выпивает его, делясь со мной воздухом.
Я немного оглушена, потому не сразу замечаю, что мне холодно. Маленькие мурашки покрывают мое разгоряченное тело, остужая его. Резко открыв глаза, поняла, что я до сих пор лежу полуобнаженная на рабочем столе, а сам босс поправляет свою одежду и смотрит на меня столь холодно, будто бы и не было между нами ничего. Или это я его домогалась и оскверняла его «невинное» тело.
На глазах выступили слезы. То, что было до, не являлось унижением, нет. Он унизил меня сейчас одним взглядом. И я себя почувствовала использованной, потерянной.
— Не вздумай закатывать истерику, — Воскресенский поправил свои запонки и, обогнув меня, поднявшуюся и теперь поднимающую сорванную им же одежду, сел за свой стол, где мы… Где он… А ему словно бы плевать. Мужчина пододвинул к себе какие-то бумаги, вчитался и протянул мне: — Ознакомься и подпиши.
— Что? — я отшатнулась. — Я не буду ничего подписывать. То, что произошло, ничего не значит!
— Конечно, ничего не значит, — он смерил меня ледяным взглядом. — Это было лишь ознакомительное знакомство, Виктория.
Язвительный вопрос «Знакомство с чем?!» я удержала на кончике языка.
— Я не буду ничего подписывать, — я бросила попытки застегнуть блузку, пуговицы которой были безнадежно оторваны, и демонстративно сложила руки на груди.
— Не зли меня, — его голос пробирает до костей. — Мои слова до сих пор актуальны.
Мне дико захотелось расцарапать холеное лицо директора концерна. Смотреть, как на чистой, чуть загорелой и потому золотистой, коже появляются красные борозды, как в ранках появляется кровь. Прямо как он сейчас. Только Воскресенский наблюдает за тем, как ломает мне крылья.
— Договор, — напоминает Дмитрий Сергеевич.
Я, сжав зубы, взяла протянутую мне стопку.
— Можешь сесть, — ленивым жестом он указал на кресла по другую сторону стола.
— Спасибо, — скорее прошипела, чем сказала я, устроившись в мягком нутро мебели.
Первая страничка контракта не несла для меня никакой информационной ценности, потому содержала мои и босса данные, только дата…
«Договор подготавливали заранее», — поняла я. Заранее! До того, как меня подставили и поймали на «горяченьком»!
— Вы чудовище! — возникшая в голове мысль ужасала. Разве могут так поступать люди? Он все подстроил! Он несомненно все подстроил!
— Помни всегда об этом, — ломая мою жизнь, Воскресенский улыбался. — Ты все равно не сможешь ничего сделать, мышка. Читай, если, конечно, интересно, что тебя ждет, и подписывай. Не трать мое время зря.
Я, сдерживая слезы, чтобы не показывать еще большую слабость этому зверю, принялась за листы, хотя строчки то и дело расплывались. Пробегала глазами по знакомым словам, которые собирались в жуткую картину, где он — кукловод, а я — послушная марионетка.
Итак, вот что «меня ждало»: полное послушание, новое имя и опять полное послушание… То есть со мной могут делать что угодно! Пока не надоест, пока я не выполню какое-то задание. Какое — не было написано.
— Вы не можете так со мной поступить, — мне до сих пор не верится, что со мной происходит подобное.
— Как видишь — могу, — обыденным тоном, будто обсуждает погоду, а не мою жизнь, ответил мужчина. — Держи ручку… Аделия.
И я вспылила:
— Я не Аделия! — собрала листки договора в стопку и бросила на стол. Очень хотелось ему в его лицо, но страх не позволил совершить безумный поступок. — И носить чужое имя ни за что не собираюсь! У меня еще сохранились остатки гордости.
— А остатки инстинкта самосохранения? — Дмитрий Сергеевич задал вопрос совершенно спокойно, а у меня по спине прошелся холодок.
Я опустила голову. Ненавижу! Как же я…
— Правильно, мышка, — он усмехнулся и жестко заметил: — Ты будешь и Аделией, и Машенькой, и Дашенькой, если я этого захочу. А теперь подписывай и не показывайся мне на глаза до вечера. Как мы договорились, рабочее место за тобой.
Я зло на него посмотрела и, взяв ручку, расписалась на своей, по сути, закладной. Он мне прощает «ошибку» и предательство компании, а я становлюсь его личной игрушкой. Вот так в жизни происходят изменения: нельзя доверять людям и нельзя быть слабой, иначе… Иначе загрызут, не оставив даже костей.
Глава З. Ловушка
Если Воскресенский считал, что заставив подписать бумаги, он удержит меня, то сильно ошибался.
Едва я выбралась из его кабинета, то не подавая вида спустилась до своего этажа, по оупен-спейсу прошла к своему рабочему месту и села за стол. Даже ответила любопытным коллегам, которые не были в курсе подробностей истории с подставой, что все в порядке и босс не покусал меня. Правда ведь. Он сделал гораздо хуже, но я не буду вспоминать о плохом — я просто запретила думать себе о том, что произошло за закрытыми дверями кабинета.
Итак, улыбаясь и отвечая на письма, я досидела до обеденного перерыва и, будто бы все в порядке, взяла свою сумочку и покинула фешенебельное здание офиса. Как бы пообедать, а на деле…
Точнее, я, понимая, что крупно влипла, сначала зашла в ближайшее кафе, выпила кофе, вкуса которого не почувствовала, и выскользнула через служебный выход на улицу.
Я не знала, куда пойду, я не знала, как быть в принципе, но не желала сдаваться. А вдруг получится? Вдруг? Больше всего в жизни я ценю свободу — и духовную, и физическую. Но если не буду бороться за нее, то кем я стану прежде всего в своих глазах?
Я долго ходила по городу, пытаясь запутать свои следы на случай, если за мной следят, и добралась до общежития ближе к девяти — почти счастливая, но невероятно уставшая. Мне казалось, что я провела безумного мужчину, который совершал немыслимые поступки, что у меня есть время, чтобы собрать вещи для отъезда обратно в деревню. Но лишь показалось…
Неладное я приметила сразу: двери моего бокса не были заперты, а лишь неплотно прикрыты, хотя я точно помнила, что закрывала. Но списав на то, что вернулись мои соседки, я прошла в нашу кухоньку, а затем в нашу спальную комнату…
— И как набегалась, мышка? — Воскресенский сидел на моей койке и листал книгу. Судя по корешку, явно мою.
У меня потемнело в глазах. Как?
— Мы явно не обговорили правила, мышонок, — мужчина плавно поднялся и направился в мою сторону.
Я отшатнулась и упала бы, если не вцепилась бы в косяк.
— Попытаешься снова сбежать, и тебе не понравится то, что произойдет, — снова ледяной тон, который выворачивает наизнанку всю душу и вымораживает надежду.